22:41 

Искупление ч4

Nunziata

***


Через два дня дону Мигелю нанес визит высокий гость, дон Барталомео де Ованда. Цель визита была самая что ни на есть благородная — справиться о здоровье сеньора адмирала.
Дон Барталомео говорил округлыми фразами — такими же округлыми, как его бледное холеное лицо, обрамленное бородкой, и рассматривал свои перстни. Он восхвалял беспримерную доблесть адмирала де Эспиносы, особенно проявившуюся в бою с французскими пиратами. Под конец разговора де Ованда словно невзначай поинтересовался планами «славнейшего флотоводца и своего дорогого друга». Дон Мигель, прищурившись, взглянул на наместника и осторожно ответил:

– С Божьей помощью, я надеюсь скоро восстановить свои силы.

– Ваши раны так тяжелы, – вкрадчиво заметил дон Барталомео и посмотрел на покоившуюся на груди адмирала руку. – Вы уже не раз проливали кровь во славу Испании. И как я понимаю, ваша правая рука вряд ли войдет в прежнюю силу – если только не случится чудо... – он удрученно вздохнул. – Боюсь, его королевское величество не согласится принять такую жертву.

Дон Мигель закусил губу: он не ожидал такого поворота и едва справился со вспышкой гнева.

– Чудеса случаются, дон Барталомео, — медленно проговорил он.

Наместник тонко улыбнулся:

– Разумеется, дон Мигель. Однако святые отцы учат нас как уповать на милость Господа, так и смиренно принимать Его волю.

Де Ованда ушел, оставив дона Мигеля в тяжелых раздумьях. Невзирая на боль, он попытался пошевелить пальцами и скрипнул зубами: указательный и средний пальцы лишь чуть дрогнули, чуда не произошло.

Вечером он получил и другое неприятное известие от одного из своих офицеров: дон Оргета, капитан «Сакраменто», благополучно достигшего Санто Доминго на день раньше их, исполняет теперь обязанности адмирала. С одной стороны — болезнь де Эспиносы не должна была препятствовать действиям эскадры, но с другой... Вкупе с визитом наместника картина вырисовывалась неутешительная. Он был достаточно искушен, чтобы понять намек: в его службе больше не нуждались. Внезапный, и от того еще более сокрушительный удар!

Прежде Мигель де Эспиноса не задумывался об отставке и о том, что он будет делать после — жизнь полна превратностей, и особенно это касается человека, связавшего свою судьбу с морем. А сейчас перед ним со всей неумолимостью встал вопрос — что дальше?

В бессильной ярости он проклинал французов — и еще больше англичан. Затем дону Мигелю в голову пришла мысль, что его смещение было вопросом времени. И «Сакраменто» не случайно прибыл из Испании, чтобы войти в состав эскадры — ну так вот он и вошел. С доном Ортегой в качестве адмирала. Ранение просто дало наместнику возможность немного пощадить самолюбие де Эспиносы — и ускорить события.

Вероятно, его непредсказуемое величество король Карлос II изменил свое милостивое отношение к роду де Эспиноса — по своей ли прихоти или кто-то позаботился о том, чтобы напомнить ему о всех вольностях, которые позволял себе сеньор адмирал в прежние годы. Узнать не представлялось возможным, да и смысла не было.

Предаваясь безрадостным размышлениям, он задремал и проснулся, когда за окнами было уже темно. Беатрис сидела возле его постели, откинувшись на спину кресла. Глаза ее были закрыты, и свеча, горевшая на столике, мягко освещала утомленное лицо молодой женщины. Почувствовав, что муж пошевелился, Беатрис сразу встрепенулась и с тревогой взглянула на него. Дон Мигель подумал, что жена уже третью ночь проводит рядом с ним, а днем занята бесконечными хлопотами. Когда же она спит? Однако дурное настроение адмирала не оставило места остальным чувствам и прорвалось в его сухом тоне:

– Идите спать, донья Беатрис.

В ее глазах появились недоумение.

«Почему я так суров с ней?»

Сожалея о своей несдержанности, Дон Мигель добавил, смягчая голос:

– Нет никакой опасности, разве вы не слышали, что сказал доктор Рамиро?

– А если вам что-то понадобится? – возразила она.

– Позовите кого-то из слуг, того же Хосе. Парень совсем разленился.

Беатрис упрямо сжала губы, и де Эспиносе вспомнились далекая Ла Романа и своенравная сеньорита Сантана, противостоявшая его насмешливым выпадам.

– Тебе надо поспать, сердце мое, – ласково сказал он, совладав наконец с вопившем в нем демоном уязвленной гордости.

Но вместо того, чтобы согласиться с мужем, Беатрис встала из кресла и присела на край постели. Она коснулась холодных пальцев его правой руки, осторожно поглаживая их, затем переместилась выше, растирая кисть и свободную от лубков часть предплечья.

– Зачем это, Беатрис? – скептически спросил дон Мигель. – Тут уже ничего не сможет помочь.

– Отец Кристиан недавно отыскал манускрипт, привезенный, видимо, еще первыми монахами, – ответила она, не прекращая массировать его. – К сожалению, не все удалось разобрать, но там сказано о пользе таких растираний для восстановления кровотока, а в дальнейшем их надо сочетать с упражнениями. Или... хотя бы пытаться двигать рукой... – тихо закончила она.

Де Эспиноса решил не спорить, пусть и был убежден в бесполезности каких-либо растираний — к чему лишать жену призрачной надежды. Беатрис принялась поглаживать его шею и надплечье. К его удивлению, ему было отчасти приятно то, что она делала, а онемевшие мышцы начало покалывать словно горячими иголочками.

18. Преодоление (Уроки фехтования)


июль 1695

Через открытое окно гостиной долетал отдаленный звон металла о металл. Сеньора де Эспиноса прислушалась и вздохнула: так и есть, муж снова фехтует с маэстро Лоренцо.
Дочка, сидевшая на ее коленях и рассматривающая гравюры к «Даме-Невидимке» Кальдерона, завозилась и соскользнула на пол.

– Пойдем-ка побегаем, Изабелита, – Лусия подняла голову от шитья и взглянула на госпожу.

Беатрис согласно кивнула головой и, поднявшись, подошла к окну, высматривая мужа. За эти месяцы что только она ни делала, чтобы вернуть подвижность его правой руке — вместе с отцом Кристианом разгадывала полустертые слова древнего документа, расспрашивала других монахов госпиталя или изобретала собственные методы. Сеньор Рамиро отнесся к ее идеям без особого восторга, но тем не менее приготовил ароматическое масло для растираний.

Однако ей пришлось проявить немало терпения и настойчивости, преодолевая нежелание и мрачное недоверие Мигеля. Беатрис разминала больную руку, осторожно сгибала и разгибала ее, затем заставляла мужа погружать руку в теплую воду с отваром из трав и совершать движения или сжимать в непослушных пальцах кожаный мешочек, набитый песком.

В итоге ей удалось добиться многого, совершить почти чудо, о котором говорил де Эспиноса в первые дни после своего возвращения, но до сих пор любое усилие отзывалась болью в его оставшемся искривленным плече, а пальцы так и не обрели прежнюю гибкость и силу. Тем не менее, она надеялась на дальнейшее улучшение, а муж был вынужден признать ее правоту.

«Вынужден — очень точно слово, не так ли?»

Беатрис снова вздохнула. Она подозревала, что внезапная отставка была не вполне добровольной и не связной напрямую с его увечьем, и ее тревожил душевный настрой мужа. Дон Мигель резко переменился, став замкнутым и вспыльчивым. Разве что Изабелита могла вызвать у него по-настоящему теплую улыбку. В те мгновения, когда Беатрис видела их вместе, ей казалось, что ничего не произошло, и она чувствовала себя счастливой, как прежде. Увы, затем ей приходилось возвращаться к печальной реальности.

Исключая плечо, остальные раны дона Мигеля были скорее болезненными, чем представляющими какую-либо опасность, и он быстро поднялся на ноги. Но несмотря на то, что он ни разу не отлучился из дому, они мало общались. Он часто распоряжался подать ему обед или ужин в кабинет, и никто не отваживался беспокоить его. Только Беатрис входила к мужу, чтобы заняться его плечом, и смело встречала его мрачный взгляд из-под нахмуренных бровей. Но вслух он не возражал, а посему она предпочитала не замечать его неудовольствия.

В кабинете де Эспиноса и проводил большую часть времени, читая один из фолиантов или диктуя письма своему секретарю. Беатрис не знала, кому были адресованы эти письма, но в ответах, получаемых им время от времени, явно не было ничего утешительного. Она пыталась расшевелить мужа, предлагая отправиться в небольшое путешествие или устроить прием, и наталкивалась на непреклонный отказ. Он даже не выезжал верхом, хотя сеньор Рамиро, убедившись в действенности методов Беатрис, не имел ничего против неспешных прогулок. Молодая женщина начала читать вслух один из романов, заполнивших за эти годы несколько полок в библиотеке, но прекратила и это, прежде приходившееся по душе дону Мигелю занятие, поняв, что тот не слушает ее.

И вдруг в начале мая де Эспиноса сказал жене, что пригласил итальянского учителя фехтования. Это было настолько неожиданно, что она изумленно спросила:

– Но разве вы не приверженец Дестрезы?

У него вопрос не вызвал раздражения, как это зачастую случалось в последнее время, и он довольно охотно пояснил:

– Сеньор Лоренцо Кадорна прославился тем, что одинаково хорошо владеет шпагой обеими руками. Я и сам в юности учился держать клинок в левой руке, но со временем утратил навыки.

Так в их доме появился невысокий и уже немолодой, но очень подвижный маэстро Лоренцо. Беатрис была рада, по крайней мере, это могло бы вывести дона Мигеля из того мрачного состояния, в котором тот пребывал почти постоянно. Однако радость была преждевременной: долгие ли годы без практики были тому виной, а возможно, полученные травмы, но обучение — вернее, переучивание, – шло с большими трудностями.

Вот и сейчас он не сумел отбить выпад и, получив укол в защищенную нагрудником грудь, в бешенстве отбросил шпагу. Невозмутимый итальянец поклонился ему, но де Эспиноса раздраженно махнул рукой. Беатрис поспешила спуститься во двор, прихватив с собой кусок полотна.

По лицу дона Мигеля градом катился пот, его грудь вздымалась, подобно кузнечным мехам.

– Благодарю вас, донья Беатрис, – сдержанно сказал он жене, беря протянутое полотно и вытирая лицо.
– Донья Беатрис, – сеньор Кадорна галантно склонился перед ней.

– Доброе утро, маэстро Лоренцо,– ответила молодая женщина, с беспокойством посмотрев на мужа, который, отдал ей полотно и схватился за больное плечо.

– Вы навредите себе, до такой степени перетруждая руку, – негромко сказала она.

– Я сражался левой рукой, донья Беатрис, — не особо любезно отозвался де Эспиноса. – Маэстро Лоренцо, завтра продолжим в это же время.

Выждав, когда Кадорна уйдет, Беатрис еще раз попробовала воззвать к благоразумию мужа.

– Чрезмерные усилия опасны...

– Беатрис, ты не понимаешь!

– Не понимаю! – гневно воскликнула она, рассердившись на его непобедимое упрямство. – Зачем вам так мучить себя? Вы переменились и ничего мне не говорите, будто я не жена вам больше и не давала клятвы разделять с вам не только радость, но и горе! – Темные глаза дона Мигеля метали молнии, но она не могла остановиться, слишком уставшая переживать и строить предположения: – Дело в вашей отставке? Тогда почему бы вам не снарядить свой корабль...

– Беатрис! – с яростью крикнул де Эспиноса, прерывая жену. – Я не мальчик... чтобы играть в кораблики! Ступайте к себе!

Беатрис взбежала по лестнице, глотая слезы возмущения и обиды. В чем ее вина, чтобы дон Мигель срывал на ней свой гнев? Господь свидетель, эти месяцы она терпеливо сносила его плохое настроение, но сегодня просто не выдержала... Она в отчаянии покачала головой, душа ее была полна горечи.

Обед проходил бы в ледяном молчании, если бы не жизнерадостный сеньор Кадорна, который говорил за всех и которому, кажется, ответы собеседников и вовсе были не нужны.
Беатрис поглядывала на мужа, на его отчужденное лицо с глубокими суровыми складками у рта, на неловкие пальцы правой руки, сжимающие вилку, и ее обида затухала.

Если верны ее догадки по поводу того, что адмирал де Эспиноса ушел в отставку против своей воли, то это был тяжкий удар по его гордости и самолюбию. Что чувствует мужчина, тем более мужчина его склада, в одночасье лишившийся дела, которому посвятил всю свою жизнь? И она же знала, что несмотря на чувства, которые Мигель испытывал к ней и дочери, море занимало в его душе не менее важное место. И возможно даже более...

Он держал все в себе, но это не значило, что тоска не снедала его денно и нощно. Беатрис вздохнула: не стоило ей упрекать мужа и, тем более, говорить про другой корабль.
Де Эспиноса поднялся из-за стола, так и не посмотрев в ее сторону, и печаль молодой женщины стала еще глубже.

Беатрис боялась признаться себе, но в последнее время в ее душе поселились сомнения в том, что они смогут и дальше быть счастливы друг с другом, ведь отношение дона Мигеля к ней стало совсем иным. Он как будто всего лишь терпел присутствие жены и принимал ее заботу, зная ее настойчивость и просто чтобы не спорить лишний раз. Даже то, что его рука оживала, не делало их общение более теплым. А тут еще неосторожные слова, глубоко задевшие его...

Прошли несколько дней, похожих друг на друга, как близнецы. Де Эспиноса каждое утро до изнеможения фехтовал с маэстро Лоренцо, а Беатрис украдкой наблюдала за поединками, в которых итальянец неизменно одерживал верх. Но постепенно ей стало казаться, что победа давалась Кадорне не так легко, – а может, она сама убедила себя в этом.

С женой дон Мигель был отстранено-вежлив, и Беатрис ломала голову в поисках пути к примирению: она не любила долгих размолвок и, хотя порывистость и своенравие ее натуры никуда не делась, они редко ссорились. Но сейчас было все так сложно...

Она бы очень удивилась, узнав, что и де Эспиноса занят примерно тем же. Упреки жены будто стронули один из камней осыпи, которая в эти месяцы погребала его под собой. На мгновение он увидел себя со стороны и решил, что смешон. Он не собирался прекращать занятия с Кадорной, но в глубине души признал правоту Беатрис. Однако фамильная гордость не давала ему сделать хотя бы маленький шаг ей навстречу.

***


Однажды Беатрис услышала детский смех и цоканье подков и выглянула из окна. Во дворе де Эспиноса, усадив Изабеллу на Райо, водил андалузца по кругу. Это была их любимая забава, и молодая женщина даже на расстоянии могла видеть, что лицо мужа смягчилось, он с улыбкой смотрел на дочку и что-то тихо ей говорил.

«Стоит ли мне подойти к ним? И нарушить его такой редкий покой?»

Она несколько минут наблюдала за ними, пока Изабелла не заметила ее и не начала призывно махать ручкой. Дон Мигель тоже бросил взгляд на жену, затем отвернулся. Поколебавшись, Беатрис все же вышла во двор, чуть ли не опасаясь, что муж уже увел жеребца в конюшню. Но нет, они все еще были там.

– Тебе нравится Райо, Изабелита? – спросила она, протягивая руки к девочке, чтобы снять ее со спины пофыркивающего коня.

– Очень, мама! И я хочу, чтобы отец взял меня с собой в седло и мы поехали далеко– далеко!

– Куда же ты хочешь уехать от меня, птичка? – с грустной улыбкой спросила Беатрис.

– Не знаю... туда, куда уходит солнце, чтобы спать. Далеко, — девочка пожала плечами и великодушно разрешила: – Ты можешь ехать с нами!

– Если твой отец не против, – Беатрис внимательно посмотрела на мужа и заметила, как уголки его сжатых губ дрогнули.

– Думаю, мы с мамой могли бы тебя порадовать и отвезти туда, где спит солнце, – негромко сказал он.

Тогда Беатрис коснулась руки дона Мигеля, сжимающей поводья Райо:

– Мои слова были необдуманны и жестоки. Я... сожалею о них. Простите.

– Вам не за что извиняться, вы как всегда правы, – ответил он и к немалому удивлению и облегчению Беатрис, добавил: – Маленькая сеньорита Сантана...

– А кто, кто это — сеньорита Сантана? – черные глаза Изабеллы заблестели от любопытства.

– Разве ты не помнишь дедушку Хуана Сантану? А мама — его дочь, и носила его фамилию, пока я не женился на ней.

– Так значит, я тоже поменяю фамилию, когда выйду замуж? – на личике девочки появилась недовольная гримаска.

– Конечно, Изабелита, и чем же ты недовольна? – Беатрис уже смеялась, чувствуя, как разжимается незримая холодная рука, стискивающая ее сердце.

– Мне очень нравится моя, – безапелляционно заявила малышка. – Пусть мой муж меняет.

– Возможно, фамилия твоего будущего супруга будет еще красивее, — серьезно сказал ей отец.

Девочка недоверчиво свела брови, обдумывая услышанное, а черед пару минут беззаботно запрыгала на одной ножке, выбросив из головы все свои маленькие беды.

– Если желаете, я разомну вам плечи, дон Мигель, – Бетрис смотрела ему прямо в глаза, – наверняка их сводит от усталости.
– Буду вам очень признателен, моя дорогая жена, – улыбнулся де Эспиноса и обнял ее.

Он подозвал конюха, ожидающего у калитки, и кинул ему поводья андалузца. Изабелла убежала вперед них в дом, и когда они вошли вовнутрь, ее звонкий голос доносился со стороны кухни.

– Опять выпрашивает сладкий пирог у Долорес, – заметила Беатрис.

– Уверен, ты делала то же самое, и всегда добивалась своего, – ответил ей муж, и она только крепче прижалась к нему.

Они поднялись в гостиную, и Беатрис подошла к небольшому резному шкафчику, где она хранила свои «зелья» – как их называл дон Мигель. Поставив склянку с маслом сеньора Рамиро на стол, она повернулась к мужу и спросила, зная, как щепетильно он стал относиться к бытовым мелочам, неожиданно ставшим для него затруднительными:

– Вы позволите вам помочь?

– Я полностью в вашем распоряжении, донья Беатрис, – кажется, он и в самом деле был настроен непривычно благодушно, потому что с легкой усмешкой наблюдал за тем, как жена с сосредоточенным лицом расстегивает его камзол.

– Ваши пальчики столь проворны, что у меня возникает искушение отправить Хосе возить дрова и каждый день просить вас об этой любезности.

– Мне это доставит только радость, дон Мигель, – Беатрис не верилось, что после казавшегося бесконечным периода холодности и отчуждения муж вновь шутит, и в его глазах плещется ирония.

Рубаху он стянул сам, затем уселся на низкую кушетку, обтянутую бархатом, и выжидательно приподнял бровь, глядя на Беатрис:

– А где ваш мешочек с песком? Разве экзекуция не предполагается в своем полном объеме?

Беатрис рассмеялась:

– Вместо меня ее уже провел маэстро Лоренцо.

Она налила чуть-чуть масла в ладонь и, подойдя к мужу, начала осторожно втирать ароматную субстанцию ему в спину и плечи, с особым тщанием массируя правое.

Дон Мигель блаженно закрыл глаза, отдаваясь во власть нежных рук жены и чувствуя, как расслабляются закаменевшие мускулы. Неожиданно он понял, что ладони Беатрис ласкающе скользят по его коже: это уже были прикосновения не врачевательницы или сиделки, а пылкой возлюбленной, и кровь забурлила в его жилах. Наклонившись, она дотронулась губами до его искалеченного плеча и поднявшееся желание штормовой волной накрыло дона Мигеля. Сдавленно застонав, он поймал сперва одно, потом другое запястье жены и притянул ее к себе на колени. Давно, как же недопустимо давно он не сжимал Беатрис в своих объятиях!

Муж целовал ее жадно, почти грубо, но это не вызывало протеста у Беатрис, и она с удивляющей ее саму дерзостью отвечала на его поцелуи. В потайных глубинах ее существа возникла и стала стремительно усиливаться пульсация, и молодая женщина прильнула к Мигелю. Его рука опустилась на ее щиколотку, затем скользнула вверх.

– Пожалуй, мне следует... поблагодарить тебя, – прерывающимся голосом сказал он, – за твои простые наряды, которые ты упорно носишь, несмотря на мои пожелания... Как было бы неуместно сейчас парадное платье, – он усмехнулся, со страстью и нежностью глядя ей в глаза, в то время как его пальцы проникали в ее влажное лоно, убеждаясь в готовности жены принять его: – Как, уже? Ты очень щедра, Беатрис...

Она смущенно улыбнулась в ответ, но промолчала. Встав с колен мужа, через мгновение она со вздохом опустилась вновь, медленно вбирая в себя его напрягшуюся плоть. Скрученные юбки мешали, не давая ей прижаться к Мигелю, но это придавало особый оттенок испытываемому ею удовольствию. Беатрис вдруг осознала, что это она выбирает, как ей двигаться, муж лишь слегка придерживал ее за поясницу. В голове мелькнула мысль о собственном неприличном поведении, затем новые, непривычные ощущения захватили ее целиком.

До сих пор де Эспиноса властно вел Беатрис по дороге чувственной любви, а она следовала за ним, пусть достигая вершин блаженства, но в сущности, всегда подчиняясь его желаниям. Теперь же она видела, что он, полузакрыв глаза, тоже наслаждается таким вариантом их единения.

Беатрис короткими, резкими движениями толкала себя вперед, и тихие стоны текли с ее губ, пока острое, почти болезненное наслаждение не затопило ее. Вскрикнув, она упала на грудь мужа и уткнулась лицом ему в шею. Дон Мигель сжал ее бедра, его разрядка последовала незамедлительно. Насколько минут в комнате было слышно лишь их бурное дыхание, потом де Эспиноса прошептал, гладя жену по спине и растрепавшимся волосам:

– Беатрис... ты самое дорогое, что у меня есть...

Она подняла голову, но эмоции, переполняющие ее, были настолько сильны, что она не могла вымолвить ни слова.

– Ты плачешь? – он провел рукой по ее лицу. – Почему?

Только тут Беатрис поняла, что по щекам ее катятся слезы.

– Сейчас все пройдет... Прости, – она всхлипнула и покачала головой. – Ты был так далек от меня...

– Сердце мое, я был погружен в свои думы и совсем не уделял тебе внимания, – на его губах появилась знакомая Беатрис усмешка. – Я обещаю исправиться, сеньора де Эспиноса.



19. Враги


апрель 1696, Гавана

Арабелла Блад любовалась панорамой Гаваны и ее бухтой, защищенной двумя мощными фортами. Сложенная из огромных обтесанных блоков Ла-Фуэрса серой громадой высилась как раз напротив галеона «Сантиссима Тринидад», на котором бывший губернатор Ямайки Питер Блад и его семья собирались вернуться в Европу. Вторая крепость, Эль-Морро, была построена на скалистом мысе, в наиболее узкой части пролива. И обе грозно нацелились в сторону моря пушками.

Решение мужа плыть на одном из кораблей торгового каравана было весьма неожиданным для Арабеллы. С одной стороны — их страны были союзниками в этой бесконечной войне, а испанские корабли шли под надежной охраной, но имелись и другие... стороны. Однако проблема взаимоотношений с союзниками являлась для Блада делом глубоко личным и политическому моменту не отвечающим – об этом он со своей обычной иронией и заявил жене, добавив, что не все испанцы с ходу жаждут вцепиться ему в горло, и среди них тоже попадаются... приличные люди.

Кто были те таинственные приличные люди, она не знала, но безусловно, за годы на посту губернатора и пользуясь присоединением Англии к Аугсбургскому альянсу, ее муж упрочил старые связи. К тому же, необходимость завершения неких срочных дел не позволила Питеру отправиться на родину на корабле, доставившем в Кингстон его преемника. А в Севилье, важнейшем порту Старого Света, они без труда найдут корабль, идущий в Англию.
Все эти доводы казались достаточно убедительными, но что касается самой Арабеллы, то она невольно думала о событиях почти семилетней давности, и неясная тревога временами легонько покалывала где-то внутри. Дон Мигель де Эспиноса угрожал передать ее трибуналу Инквизиции, находящемуся именно здесь, в Гаване.

Правда, теперь она сомневалась, что последствия для жены английского губернатора были бы неминуемо трагичны — даже если судьба оказалась бы настолько немилосердна к ней и дон Мигель пошел на то, чтобы осуществить свои намерения. Но тот ужас, который внушала Инквизиция и за пределами испанских владений, заставлял Арабеллу внутренне содрогаться. Если бы она предстала перед трибуналом, пусть по таким чудовищно надуманным обвинениям, то утрата памяти, скорее всего, только ухудшила бы ее положение. Что могла бы она сказать в свою защиту, и чего бы стоило ее слово против слова адмирала Испании?

И надо же было такому статься, что в итоге она все-таки оказалась в Гаване, правда, не в качестве беспомощной пленницы, а богатой и респектабельной пассажирки «Сатниссимы Тринидад», путешествующей со своим супругом и шестилетней дочерью.

Хотя отплытие каравана в Севилью было назначено на последний день марта, но этого не произошло. Флот Тьерра-Фирме, шедший из Картахены, запаздывал, и всем оставалось только ждать. За неделю ожидания она и Питер успели несколько раз прогуляться по городу, который весьма отличался от Порт-Ройяла. Узкие улицы Гаваны были застроены домами в испанском стиле, иногда — с явной примесью мавританского влияния на культуру Испании. Арабелла с любопытством рассматривала затейливые барочные фасады церквей, в изобилии украшенные скульптурами, их колоннады и сложные купола, и ей нравилась Гавана, не зря снискавшая славу самой красивой островной столицы.

«Зачем же я думаю о том, что случилось много лет назад? Ведь, благодарение Небу, все закончилось благополучно — по крайней мере, для нас с Питером...»

Узнай муж о ее мыслях, наверняка Арабелла услышала бы одно из изречений его любимых поэтов, как нельзя более подходящее к ситуации.

Они справились с испытанием недоверием и ревностью, порожденным обстоятельствами пребывания ее в плену. И несмотря на несколько критичный склад ее ума, будущее стало рисоваться молодой женщине в ярких и радостных красках. В июне 1690 года родилась Эмилия, принеся в их жизнь еще больше света.

А через два года на них обрушилась катастрофа. Тогда смерть была близко, так близко, что Арабелла ощутила ее леденящее дыхание на своем лице. Она тяжело вздохнула, с горечью подумав о тех, кого они потеряли. Затем — отчаянная, на грани и за гранью отпущенных человеку сил, борьба со стихией. Если бы не энергия губернатора Блада и не его способность противостоять самым тяжелым ударам судьбы, не теряя ироничной насмешливости и любви к жизни, кто знает, что бы стало со всеми ними.

И вот долгожданная отставка и возможность вернуться в Европу. Для Арабеллы, много лет прожившей сначала на Барбадосе, потом на Ямайке, Англия теперь казалась столь же загадочной землей, как когда-то для европейских первопроходцев Новый свет...

– Как ты находишь крепость Королевской силы? – раздался негромкий бархатистый голос Питера, и Арабелла вздрогнула: задумавшись, она не слышала, как подошел муж.

– Я смотрю вовсе не на крепость, хотя она, безусловно, достойна пристального изучения, – и Арабелла улыбнулась: – Не так ли, капитан Блад?

– О, разумеется, дорогая. Обрати внимание на высоту стен. Френсис Дрейк, пришедший, чтобы взять город, отказался от своих намерений. Первоначально в крепости не предусматривалось ни одной лестницы, так что задача ее штурма была невыполнима.

– А как же гарнизон?

– Солдаты поднимались в крепость по веревочным лестницам.
Арабелла не удержалась от того, чтобы поддразнить мужа:

– И сам капитан Блад тоже не смог бы взять Гавану?

– Не всегда имеет смысл лезть напролом, дорогая, – Блад окинул Арабеллу пристальным взглядом. – Есть много способов добиться своего.

Она приготовилась было возмутиться двусмысленностью его фразы, но Питер продолжил:

– Как-то раз мы с месье Ибервилем немного позабавились в Гаване...

– Ворвались в крепость без веревочных лестниц? Или взяли на абордаж таверну?– довольно-таки язвительно поинтересовалась Арабелла, не ожидавшая, что ее шутливый вопрос вызовет у мужа вполне реальные воспоминания.

– Что? Нет, никаких лестниц и абордажа, – Блад усмехнулся чему-то и туманно добавил: – В Ибервиле умер великий актер...

– Ты сожалеешь, что не принял его предложение и не выбрал Новую Францию? – Арабелла поняла, что Питер не намерен делиться прочими подробностями «забавы».

– Стоит дождаться, по крайней мере, окончания войны.

Блад замолчал и окинул бухту взглядом.

…Письмо от Ибервиля он получил незадолго до своей отставки, и был очень удивлен, если не сказать большего. Они расстались в Картахене, и с тех пор Блад ничего не слышал о нем. Оказалось, что француз давно оставил Карибское море и перебрался далеко на север, в Новую Францию.

Ибервиль писал о событиях последних лет, выдавшихся весьма бурными для него, и восторгался девственной природой Северных территорий. И Блад будто бы видел безбрежные изумрудные леса, волнующиеся под порывами ветра, бурные потоки, падающие с отвесных скал. Воистину, в его бывшем офицере умер поэт.

Ибервиль предлагал Бладу приехать в Квебек.

«Питер, сколько можно сидеть на этом дрянном острове с его дрянным ромом? - вопрошал он и излагал веские доводы в пользу своей идеи.

Питер был готов согласиться, однако в итоге написал Ибервилю, что повременит с принятием решения...

В глазах Арабеллы появилась тревога, и Блад улыбнулся:

– Я не могу рисковать вашими жизнями, дорогая.

Из крепости Эль-Морро прозвучал выстрел из пушки, ему вторил крик одного из матросов с мачты. Несколько других членов команды, доселе предававшихся праздности на палубе, зашевелились. Они возбужденно переговаривались и указывали в сторону открытого моря.

Блад оглянулся и хмыкнул:

– Ну вот и флот Тьерра-Фирме. Думаю, завтра, в крайнем случае – послезавтра мы отправимся наконец-то в путь.

Арабелла оглянулась вслед за ним и увидела не менее десятка огромных кораблей, двигающихся по направлению к порту. А на горизонте показывались все новые и новые паруса.

– Впечатляющие зрелище, – заметил Блад. – Но когда весь караван выйдет в море, кораблей будет чуть ли не вдвое больше — и это только торговые. Кроме того, в качестве охраны к нам присоединятся шесть или семь военных галеонов.

– Мне и самой не терпится пуститься в путь. Да, Мэри жалуется, что с Эмилией нет никакого сладу здесь, на корабле. Ей скучно, и Мэри уже несколько раз снимала ее с вант или пресекала попытку пройтись по бушприту. И это еще самое начало путешествия. Что же будет в самом плавании?

– Уверен, на борту «Сантиссима Тринидад» будут и другие пассажиры с детьми, так что Эмили найдет себе друзей и не будет приводить Мэри в отчаяние.

***


Приготовления к отплытию заняли еще два дня. На корабле действительно появились новые лица, в том числе, как и предполагал Питер, дети – двое мальчишек лет десяти, абсолютно неотличимых друг от друга. И даже накануне вечером, уже готовясь лечь спать, Арабелла услышала шаги и голоса — по-видимому, припозднившиеся пассажиры заняли одну из пустующих кают неподалеку от них.

Следующим утром, едва проснувшись, Арабелла по слабой килевой качке поняла, что галеон уже в море. Несмотря на ранний час, Питер был полностью одет и читал взятый с собой потрепанный томик Горация, сидя в кресле возле окна. Арабелла прислушалась — из смежной каюты, отведенной для Эмилии и Мэри, не доносилось ни звука, – значит они все еще спят, и ей тоже можно понежиться в постели. Но понежиться ей не дали — заметив, что она проснулась, муж сказал:

– Арабелла, если желаешь, сейчас самое время полюбоваться на караван – пока все корабли держатся близко друг от друга.

К ее удивлению, на палубе почти не было других пассажиров, только супружеская пара средних лет, также направляющаяся в Англию после продажи плантаций на Ямайке. Арабелла знала мистера и миссис Коллинз – они путешествовали до Гаваны на одном корабле, и поприветствовала их. По всей вероятности, остальные предпочли сладкий сон прощанию с родными берегами.

– Не будем мешать матросам, пойдем-ка туда, – Питер указал жене на полуют, где облокотившийся на планшир высокий мужчина в темно-коричневом камзоле наблюдал, как тянущееся по левому борту «Сантиссима Тринидад» побережье Кубы уходит назад.

Когда они поднялись на полуют, мужчина обернулся и... у Арабеллы вырвался приглушенный крик. Воплощением ее смутной тревоги перед ними стоял дон Мигель де Эспиноса.

Если бы в палубный настил между присутствующими ударила молния, они не были бы поражены до такой степени. Прижав ладонь к губам, Арабелла смотрела на испанца, отмечая все, даже несущественные детали: судорожно сжатые губы де Эспиносы, обильную седину в его волосах, окостеневшие на эфесе длинного кинжала пальцы левой руки – и в тоже время, искусное переплетение золотых нитей позумента его камзола и крупный голубой топаз, вставленный в навершие рукояти кинжала.

Полный ненависти взгляд испанца был прикован к лицу Блада, и оглянувшись на мужа, она увидела, что его прищуренные, ставшие совсем светлыми глаза также внимательно изучают врага, а рука невольно тянется к левому бедру – к тому месту, где положено было бы висеть шпаге, беспечно оставленной им этим утром в каюте.

Арабелла всей кожей чувствовала в сгустившемся воздухе грозовое напряжение, готовое взорваться неистовым пламенем. И хотя мужчины не делали ни одного движения друг к другу, она будто услышала лязг клинков, доносившийся из невообразимой дали.

Но вот Питер шагнул в сторону и скрестил руки на груди, тогда дон Мигель перевел взгляд на Арабеллу и слегка поклонился ей. Затем, ни слова не говоря, испанец повернулся к ним спиной и удалился, надменно вскинув голову.

– Питер... – потрясенно прошептала молодая женщина, глядя вслед де Эспиносе. – Как это возможно?!

– Провидение не скупится на разнообразие в своих шутках, и особенно, когда мы, смертные, начинаем мнить себя хозяевами своей судьбы, – неожиданно философски сказал Блад.

– Мы можем пересесть на другой корабль?

– Макиавелли говаривал, что друзей нужно держать близко, а врагов — еще ближе. Если дону Мигелю хватило выдержки не броситься на меня с кинжалом в первый момент, скорее всего, благоразумие его не оставит и дальше.

– А ты?

– То же самое относиться и ко мне — криво усмехнулся Питер. – И потом – его правая рука изувечена.

– Почему ты так думаешь?

– Как врач, я не могу не замечать таких вещей. Разве ты не видела, что де Эспиноса стискивал рукоять кинжала левой рукой?

– Но... он коварен и мстителен! – в отчаянии воскликнула Арабелла.

– В таком случае, другой корабль не избавит нас от его мести. Но если ты доверяешь моему умению разбираться в людях, то я возьму на себя смелость успокоить тебя: вряд ли он что-либо предпримет.

– И что теперь?

– А ничего, – пожал плечами Блад. – Будем плыть дальше...

– Легко сказать, – пробормотала ничуть не успокоенная Арабелла.

***


Одному дьяволу было известно, каких усилий стоило де Эспиносе совладать со своей яростью. Он и сам не мог бы объяснить себе, что остановило его от того, чтобы не прикончить на месте «дона Педро Сангре». Память о проигранном семь лет назад Божьем суде?

Пусть он не примирился — о нет, но вновь сразиться в поединке с заклятым врагом означало для него пойти против воли Господа. Де Эспиноса тут же осознал, что дело не только в этом: его гордыни и жажды мести хватило бы на то, чтобы бросить вызов небесам. Неужто присутствие миссис Блад? Он больше не чувствовал при виде доньи Арабеллы никакого душевного волнения, тем не менее, тогда она спасла ему жизнь...

Затем дон Мигель подумал, что он мог оказаться с Питером Бладом на разных кораблях и не встретиться – даже плывя одним караваном. Однако судьбе было угодно свести их на «Сантиссима Тринидад». С присущим ему фатализмом, прекрасно уживающимся в его натуре со страстностью и неуемной энергией, де Эспиноса углядел в этом очередное, ниспосланное ему свыше испытание – а раз так, то он должен держаться стойко и не роптать.

Он постоял еще немного на шкафуте. Странное ощущение, быть на корабле и знать, что он неподвластен тебе, и не по твоей команде матросы карабкаются по вантам, ставят или убирают паруса, а рулевой поворачивает тяжелый штурвал. Это ощущение возникло, еще когда он вступил на палубу галеона Эстебана, «Санто Ниньо», чтобы плыть в Гавану.

...Два месяца назад из Севильи пришло важное для де Эспиносы письмо от дона Алехандро Новарро, его родственника по материнской линии: при дворе вспомнили о заслугах бывшего адмирала, и его военный талант вновь может быть востребован. Следовало без промедления отправляться в Севилью, и перед доном Мигелем встала дилемма — брать ли с собой семью, ведь его жена носила их второго, такого долгожданного ребенка. Правда, ему предстояло появится на свет лишь на исходе июля, и поэтому Беатрис твердо заявила, что не собирается разлучаться с супругом на неопределенный срок.

«Я прекрасно себя чувствую, и у меня будет еще по крайней мере месяц после прибытия каравана в Севилью».

Он и сам не хотел оставлять ее одну, к тому же путешествие с младенцем на руках также таило в себе немалый риск...

Де Эспиноса спустился в каюту и задумался, глядя на спящую Беатрис. Стоит ли предупредить ее? Пожалуй, что нет — к чему ей лишние волнения...


20. На борту «Сантиссимы Тринидад»


Прошло несколько дней. Благодаря попутному ветру караван быстро продвигался на восток, огибая Эспаньолу с севера, и уже благополучно миновал опасные воды ее французской части и возле Тортуги, где пираты или каперы могли бы попытаться напасть на отставший галеон или даже в целом на караван — такие случаи, хоть и редко, но бывали. Риск нападения в целом был выше у каких-либо «недружественных» берегов, чем в открытом море, и не только со стороны французов. Но в этот раз кораблей набралось почти три десятка, и власти Новой Испании выделили для защиты шесть пятидесятипушечных галеонов и еще два сторожевых корабля, так что оставалось надеяться, что охотников до лакомой, но зубастой добычи не сыщется и в дальнейшем.

Самые привилегированные пассажиры обедали в кают-компании, в обществе капитана – приземистого жизнерадостного дона Хуана Кардосо, двух его малоразговорчивых помощников, католического священника отца Алонсо, штурмана, который был под стать капитану, и судового врача, сеньора Бонильи, чьи небольшие глазки уныло взирали на подлунный мир, а длинный сизый нос выдавал в своем обладателе любителя горячительных напитков.

В первый день обед превратился для Арабеллы в своего рода испытание, потому что разумеется, дон Мигель также присутствовал в кают-компании – по счастью, отведенные им места находились на противоположных концах стола. Рядом с испанцем сидела привлекательная молодая женщина с выразительными темными глазами, оттененными густыми ресницами, и каким-то вдохновенным лицом. Сперва Арабелла удивилась, а потом задала себе резонный вопрос:

«А почему, собственно, дону Мигелю и не жениться, чему я удивляюсь?»

Когда сеньора де Эспиноса встала, Арабелла заметила под богато расшитой накидкой округлившийся живот и поняла, почему женщина словно светилась изнутри. После обеда, на палубе, миссис Блад увидела их вместе с девочкой, по виду ровесницей Эмилии. Издали наблюдая за ними, она пришла к выводу, что дон Мигель все же обрел свое счастье.

«По крайней мере, он был счастлив, пока не произошла наша роковая встреча...»

Арабелла находилась во власти противоречивых чувств, тревожась о том, как им удастся пробыть на «Сантиссиме Тринидад» на протяжении столь длительного времени, и поражаясь, случаю, пожелавшему вновь столкнуть неистового дона Мигеля с его смертельным врагом и с ней – его бывшей пленницей. Где-то в самой глубине души, она была рада, что де Эспиноса не пал от руки ее мужа, хотя и упрекала себя за эту радость.

Испанец держался надменно и практически не смотрел в их сторону. Ежели его взгляд случайно падал на нее или Питера, то скользил по ним с восхитительным ледяным безразличием. В ответном взгляде Блада также читалось равнодушие, но Арабелла достаточно знала своего мужа, чтобы ощущать в нем под маской спокойствия напряжение взведенного арбалета. Однако, как и он предсказывал, ничего не происходило, и тревога молодой женщины немного улеглась.

Еще через несколько дней миссис Блад обнаружила, что ее дочь нашла себе подругу в лице дочки дона Мигеля. Девочки сидели на палубе и, склонив друг к другу темнокудрые головы, что-то мастерили из щепок, в то время как Мэри пыталась вести беседу с совсем молоденькой девушкой — по видимому, няней, и поскольку каждая из них говорила только на своем языке, им оставалось объясняться знаками. Арабелла в нерешительности остановилась, раздумывая, не подозвать ли дочь к себе, но Эмилия уже заметила ее и сама подбежала к ней.

– Эмили, кажется, у тебя новая подруга?

– Да мама, ее зовут Изабелла – почти так же красиво как тебя, но мне больше нравится называть ее Изабелита.

– А как же вы разговариваете, ведь ты не понимаешь испанский?

Девочка посмотрела на нее с недоумением:

– Мы уже давно плывем на этом корабле, так что ты по-испански будешь la madre, а Изабелита – la amiga. А сам корабль — la nave... – она вдруг протянула Арабелле руку и с гордостью сказала: – Мама, посмотри, что у меня есть!

На ладони девочка держала золотую ладанку в форме ковчега – скорее всего, внутри находилась частица святых мощей или какая-то иная реликвия.

– Где ты это взяла, Эмили? – строго спросила Арабелла.

– Мне дала она — девочка махнула рукой в сторону Изабелиты, которая поднялась на ноги и, серьезно хмуря бровки, рассматривала миссис Блад.

– Но это очень ценная вещь, девочка моя, боюсь, что ее придется вернуть.

Эмилия надула губы, упрямо глядя исподлобья такими же синими, как у Питера, глазами:

– Я отдала ей мою ракушку. Ну, ту самую...

– Ту, что ты нашла во время нашей последней прогулки возле Кингстона? – Арабелла помнила на редкость красивую, переливающую бирюзовыми оттенками перламутровую раковину, являющуюся главным сокровищем девочки: – А разве тебе не хотелось хранить ее вечно на память об Ямайке?

– Хотелось...

– Изабелита! – их разговор привлек внимание сеньоры де Эспиноса, и она подошла к дочке, вопросительно взглянув в сторону Арабеллы.

– Эмили, тогда тем более нужно вернуть ладанку. Будь хорошей девочкой, и я попрошу отца рассказать тебе вечером одну из его историй.

– Про морских чудовищ? – насупившаяся было Эмили просияла.

– Думаю, что без чудовищ там точно не обойдется, – уверила ее мать.

Арабелла обернулась к сеньоре де Эспиноса и с улыбкой сказала, тщательно подбирая испанские слова:

– Это принадлежит вашей дочери, сеньора де Эспиноса.

– Благодарю вас, сеньора... – в голосе жены дона Мигеля, взявшей протянутую ладанку, было удивление.

– Прошу меня извинить, мы не представлены, – спохватилась Арабелла: откуда бы ей знать, как зовут ее собеседницу. – Но я слышала, как к вам обращался стюард. Я миссис Блад.

– А это, вероятно, – вашей, миссис Блад, – настороженность ушла из глаз доньи де Эспиноса, и она тепло улыбнулась в ответ.

В ее руках была ракушка Эмилии, и обмен сокровищами состоялся по всем правилам дипломатии — правда, сопровождаемый вздохами сожаления самых заинтересованных сторон.

Вечером Арабелла рассказала мужу о «происшествии», добавив, что неизвестно как еще отнесется де Эспиноса к дружбе девочек, и возможно, стоит предостеречь Эмилию, на что Блад ответил, что дон Мигель будет последним болваном, если начнет вмешиваться.

***


На Мартинике караван сделал остановку для пополнения припасов. Плавание шло своим чередом, погода оставалась неизменно благоприятной, и Беатрис много времени проводила на палубе. Она несколько раз разговаривала с приветливой миссис Блад, в то время как их девочки играли в каком-нибудь закутке на палубе. Видела она и мужа англичанки, весьма примечательного высокого темноволосого мужчину с пронзительным взглядом удивительно светлых для такого смуглого лица глаз. Прежде ей не было дела до находящихся на борту англичан, а теперь она обратила внимание, что по длинному столу в кают-компании будто проходит незримая граница — испанцы, во главе с капитаном, собирались на одном его конце, а подданные английской короны — на противоположном. Никаких столкновений, правда, пока что не случилось – наоборот, и те, и другие соревновались в учтивости. Но Беатрис заметила и еще одну вещь — Мигель не участвовал в преувеличено любезном общении, он вообще избегал смотреть на представителей нации, которая была вечным антагонистом Испании, и лишь по стечению обстоятельств вошела в альянс с их страной.

Беатрис знала о нелюбви — если не сказать большего, которую муж испытывал к англичанам: до нее доходили слухи о гибели младшего из братьев де Эспиноса. Но однажды она перехватила быстрый взгляд дона Мигеля, брошенный им как раз на супруга миссис Блад, и у нее перехватило дыхание от того, какая в нем сверкнула ненависть.

Молодой женщине стало не по себе, она обеспокоенно вгляделась в лицо мужа, но не увидела ничего, кроме холодного равнодушия. Беатрис попыталась успокоить себя, твердя, что ей все почудилось, но она не могла отрицать, что с тех пор, как они отплыли из Гаваны, воодушевление от вновь открывающихся ему перспектив оставило де Эспиносу, он вдруг стал угрюмым и неразговорчивым, совсем как прошлой зимой, после своей отставки.
Ее недоумение усилилось, когда два дня спустя он сурово выговорил ей за то, что она позволяет Изабелле дружить с маленькой англичанкой.

– Я не понимаю вашего неудовольствия, дон Мигель. Почему бы им не поиграть под присмотром служанок?

Мрачно хмурившийся де Эспиноса ответил:

– Мне неприятно видеть, что моя дочь общается с... еретичкой. Неужели нельзя найти для Изабеллы более подходящую компанию?

– Это же дети, какой в том грех? Кроме того, более подходящей компании – как вы изволили выразится – на «Сантиссима тринидад» для Изабелиты нет.

Муж не ответил. Отойдя от Беатрис, он остановился, глядя в окна каюты.

– Что происходит, дон Мигель? – продолжала спрашивать она, – Вы так напряжены, кто эти люди?

Молчание длилось так долго, что она уже не рассчитывала услышать объяснения, но де Эспиноса вдруг глухо выговорил:

– Это мой враг, Беатрис.

То, как это было сказано, заставило Беатрис прекратить дальнейшие расспросы. Ей показалось, что она ненароком коснулась незаживающей раны или распахнула дверь глубокого подвала, и из мрака на нее повеяло чем-то зловещим.

– Я... скажу Рамоне.

– Пусть играют, – неожиданно разрешил дон Мигель и устало добавил: – Лучше, если это будет на глазах у Рамоны, а то с Изабеллы станется сбежать от нее, чтобы навестить подружку.

***


После Малых Антильских островов караван взял курс на Азоры, идя теперь на северо-северо-восток. Для того, чтобы пересечь Атлантический океан, требовалось не меньше двух месяцев, впрочем, у людей находились нехитрые развлечения: отец Алонсо чуть ли не каждый день провозглашал имя святого, которого следовало чествовать, пассажиры и моряки с энтузиазмом откликались на подобную инициативу, а кроме того, занимались ловлей рыбы или попросту бездельничали, разморенные ярким солнцем.

Беатрис оказалась перед выбором: она не хотела расстраивать мужа, но не знала, как объяснить Изабелле, почему та не должна больше играть с Эмилией. Пока она раздумывала, произошло еще одно событие.

Она увидела девочек возле грот-мачты, рядом с ними была миссис Блад, которая несмотря ни на что, нравилась молодой женщине. Но она призывала себя быть сдержаннее и поэтому ограничилась лишь формальным приветствием, собираясь увести дочку в каюту.

– Арабелла! – Беатрис замерла на месте, услышав это имя, казалось бы, давно похороненное в ее памяти.

Она медленно повернула голову: к ним подходил тот самый высокий мужчина, супруг миссис Блад. Он поклонился Беатрис и обратился к жене по-английски, и та с улыбкой что-то ответила.

Арабелла больше не смотрела на Беатрис и поэтому не заметила, как побелело у той лицо.

…«Арабелла, не уходи...» – шепчут запекшиеся губы Мигеля, и лицо его искажается от боли.

А сеньорита Сантана знает, что это боль вызвана не раной от удара шпаги, пронзившем его грудь совсем рядом с сердцем...

Беатрис судорожно вздохнула.

«Вас не должна смущать донья Арабелла... В настоящем этому нет места...»

Как же — вот оно, настоящее, красивая женщина, изящная, как фарфоровая статуэтка!

«Арабелла! Арабелла, жена его врага...»

Жгучая ревность опалила ее. Она немедленно выяснит все и до конца! Кивнув Рамоне на дочь, донья де Эспиноса сжала губы и направилась в каюту.

Она почти бежала по узкому проходу, как вдруг ребенок беспокойно задвигался в ее животе. Беатрис остановилась, пытаясь выровнять дыхание и дожидаясь, пока стихнут толчки. Но они не прекращались, и молодая женщина непроизвольно положила руку на живот в желании защитить еще нерожденное дитя. И вдруг странное успокоение охватило ее: ей вовремя напомнили, что у нее есть кое-что поважнее всех и всяческих выяснений. А значит, ей следует прислушаться к этой извечной мудрости.


21. Тяжкий выбор


июнь 1696

Беатрис открыла окно каюты в надежде на свежесть. Она хорошо переносила тяготы пути, но в первых числах июня, не доходя до Азорских островов, они попал в зону штиля, и уже три дня, как паруса кораблей жадно ловили слабый ветер, но едва ли караван прошел за это время пару морских лиг. Беатрис перестала спать ночами, а днем задыхалась от духоты. Однако сложнее всего для нее оказалось справляться с печалью, наполнявшей ее сердце. Конечно, Мигель не давал ей ни малейшего повода заподозрить, что у него воскресли чувства по отношению к донье Арабелле, но сам воздух был пропитан напряжением, и это угнетало молодую женщину.

Велеть Мерседес принести холодной воды? Она тут же отказалась от этой мысли — в последние дни пресная вода имела явственный привкус затхлости, а помимо этого, сеньора де Эспиноса хоть и отдавала должное опыту служанки, но их отношения за все прошедшие годы не стали теплее, и ей не хотелось лишний раз обращаться к Мерседес. Она в который раз пожалела, что с ней больше нет Лусии, вышедшей в прошлом году замуж и поэтому оставшейся в Санто-Доминго.

«На палубе, возможно, будет легче. Заодно посмотрю, чем занята Изабелита».

Беатрис, не утратившая порывистость движений, сделала несколько быстрых шагов к двери, и тут резкая боль скрутила низ живота. Молодая женщина оперлась руками на спинку кресла, глядя перед собой расширившимися глазами.

«Еще слишком рано! Я просто поторопилась...»

Кажется, отпустило, и Беатрис перевела дух. Но не успела она выпрямиться, как боль вновь разлилась по ее телу, охватывая весь живот, затем поясницу, и становясь все сильнее...

***


Услышав отдаленный вскрик, Арабелла захлопнула книгу – все равно ей не удавалось вникнуть в текст, и посмотрела на мужа, склонившегося над тетрадью, в которой он вел путевые записи.

– Что, дорогая? – отозвался Блад, не поднимая головы. – Я тоже слышу ее крики.

– Тогда это непохоже на тебя, Питер.

– Ты недоумеваешь, почему я до сих пор не предложил помощь? – он отложил в сторону перо, и поскольку Арабелла молчала, продолжая в упор разглядывать его, сказал: – Прежде всего, на корабле есть врач.

– Если честно, я сомневаюсь в умениях сеньора Бонильи. Вы не раз беседовали, и ты наверняка составил себе мнение о нем, так что скажешь?

– Скажу, что ты предвзята, он достаточно толково рассуждал о способах врачевания ран, поскольку до «Сантиссимы Тринидад» служил на военном галеоне, – Блад поднялся и отошел к окнам каюты.

– Вряд ли там ему приходилось принимать роды, – возразила Арабелла.

– Возможно, у него была практика и на берегу.

Арабелла покачала головой. Суета началась еще вчера, однако сеньора де Эспиноса держалась с завидной стойкостью, поэтому они не сразу догадались, в чем дело. Но ограниченное пространство корабля не позволяло долго утаивать происходящее. Питер тогда чертыхнулся и в очередной раз назвал де Эспиносу болваном, потащившим жену в утомительное путешествие, зная, что той предстоит рожать на корабле, на что Арабелла заметила, что роды, судя по всему, преждевременные.

Первоначально женщина, ставшая супругой такого человека, как дон Мигель, вызывала у нее лишь любопытство, но, познакомившись с ней ближе, Арабелла прониклась глубокой симпатией к сеньоре де Эспиноса. К удивлению молодой женщины, уже месяц, как они почти не общались, однако в начале их знакомства донья де Эспиноса упоминала, что младенец появится на свет лишь в конце июля.

– Роды бывают затяжными, правда в большинстве случаев это характерно для первенца. Если все идет как надо...

– Питер, но ведь прошло уже больше суток! Очевидно, что все не идет как надо! Если бы ты смог осмотреть ее!

До них донесся еще один крик, и Блад вздохнул:

– Бедняжка. Признаться, я думал об этом, но не представляю, как это возможно. Дон Мигель встанет насмерть на пороге каюты, чтобы не допустить меня до своей жены.

– Я поговорю с ним.

– Ты?! – Блад развернулся к ней и нахмурился.

– Да, Питер. Если ему дорога жизнь жены и их ребенка...

– Арабелла, твои чувства и намерение помочь понятны, но он скорее предпочтет пожертвовать и их жизнями, чем принять помощь от врага.

– И все же я попытаюсь убедить его.

Завидев Арабеллу, дон Мигель де Эспиноса преградил ей путь. У его правого бедра висела длинная шпага в черных ножнах – он будто вправду собрался в бой.

– Зачем вы пришли, донья Арабелла? – спросил он совершенно безжизненным голосом.

Арабелле показалось, что дон Мигель постарел за прошедшие сутки.

– Прошу вас, выслушайте меня, дон Мигель, – как можно мягче сказала она. – Речь идет о жизни тех, кто вам дорог.

Его губы саркастически скривились:

– Что вам за дело до тех, кто мне дорог? Или, возможно, до них есть дело вашему мужу?

– Мой муж хороший врач...

– Никогда! Упаси меня Боже от его талантов! – прервал ее испанец. – Он уже достаточно проявил их в отношении моей семьи! Будь даже Питер Блад единственным доктором,– а к счастью, это не так, – я и тогда не обратился бы к нему.

– Вы же чувствуете, что сеньор Бонилья бессилен помочь!

– Кто сказал, что на это окажется способен кто-то другой?

Арабелла требовательно смотрела на него:

– Ваша жена и ваш ребенок. Пока мы спорим, их время истекает!

– На все воля Господа, я препоручаю их Его милосердию...

Сквозь плотно закрытые двери послышался мучительный стон Беатрис, заставивший де Эспиносу замолкнуть.

– Я думала, у вас больше смелости, дон Мигель, – тихо сказала Арабелла.
– Что вы сказали?! – испанец угрожающе надвинулся на нее, но она не опустила глаз.

– Да, смелости. Чтобы поступиться жаждой мщения и гордостью, нужно проявить куда большее мужество, чем перед сонмом врагов.

По лицу дона Мигеля пробежала судорога, и он процедил:

– Я не поддался искушению свести счеты с убийцей брата. А теперь уйдите, донья Арабелла.

***


Блад ожидал свою жену неподалеку от их каюты и по лицу Арабеллы сразу догадался о результатах «переговоров».

– Разумеется, он отказался.

– Да.

– Безумец! Впрочем, ничего иного я от него не ожидал. Арабелла, это его выбор, – проговорил он, но на его скулах заходили желваки, и Арабелла поняла, что муж далеко не так спокоен, как хочет казаться.

– Но не его жены! – с гневом в голосе воскликнула она.

Блад вздохнул, ничего не ответив.

Солнце касалось своим краем моря, знойный день заканчивался, но наступающая ночь никому не сулила облегчения. На «Сантиссима Тринидад» царило уныние. Отец Алонсо вознес молитвы за благополучное разрешение сеньоры де Эспиноса от бремени, а кое-кто из притихших людей поговаривал, понизив голос и осеняя себя крестным знамением, что еще до рассвета священнику придется молиться за упокой душ несчастной женщины и ее дитяти.

Арабелла расхаживала по каюте, прижимая пальцы к вискам:

– Де Эспиноса вручил их милости Господней, – с горечью сказала она мужу.

– Полагаю, что сеньор Бонилья применяет все свое врачебное искусство.

– Пусть я несправедлива к нему, но у меня стойкое убеждение, что его опыта в данном случае недостаточно. Я недавно видела его на палубе, и мне показалось, что он нетрезв. И мне невыносима мысль, что в нескольких шагах от меня умирает молодая женщина, а ее супруг в своей гордыне препятствует ее возможному спасению.

– Дорогая, никто из нас не равен Всевышнему, даже я, – Блад грустно усмехнулся.

– Все так, но я должна попытаться еще раз, – вдруг решительно заявила Арабелла после минутной паузы. – Иначе... иначе я перестану уважать себя.

Не успел Блад сказать ей что-либо в ответ, как раздался громкий стук, затем дверь каюты распахнулась. На пороге стоял дон Мигель, бледный как мертвец.

– Дон Педро Сангре, – глухо произнес он, – Я... прошу вас, – он замолчал и стиснул зубы, точно эти слова лишили его возможности говорить.

Блад выпрямился, пристально глядя ему в глаза.

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вашей жене, дон Мигель.




@темы: Фанфики, Искупление

   

Rafael Sabatini

главная