00:30 

Искупление ч3

Nunziata

12. Дон Эстебан


Сеньора де Эспиноса досадливо куснула нижнюю губу, когда увидела, кто встречает их во дворе: дон Эстебан собственной персоной! Она не забыла странное выражение глаз молодого человека в день свадьбы.

– Эстебан! Не думал, что ты в городе! – дон Мигель не скрывал своей радости.

– Я прибыл только что, дядя.

Де Эспиноса обнял племянника, а тот поверх плеча дона Мигеля опять одарил Беатрис неприятным, каком-то липким взглядом.

«Что бы это значило? Да какая разница, может у него живот прихватило».

К ее неудовольствию, этот вечер пришлось провести в обществе дона Эстебана. А затем он и вовсе решил задержаться в доме своего дяди. Днем дон Мигель был то в гавани, то во дворце наместника, то еще Бог весть где, а по вечерам мужчины разговаривали о своих делах и неизвестных Беатрис людях. Ее досада росла день ото дня. О прогулках пришлось забыть, дон Эстебан не разделял увлечения ее мужа лошадьми. Как-то она спросила у дона Мигеля, возможно ли ей и тут помогать монахам в деле милосердия.

– Разве вам недостаточно хлопот? – нахмурился он. – Я, конечно, не могу всюду сопровождать вас, но вы можете навещать сестру или отправится с паломничеством к недавно забившему возле Санто-Доминго святому источнику. Кстати, Фернандо передал мне ваше пожелание, и я дал согласие нанять садовника, можете, к примеру, заняться садом.

Беатрис молчала, раздумывая, стоит ли напоминать мужу еще об одном его обещании, но с памятью у дона Мигеля было все в порядке.

– Ну что же, я предвидел ваш вопрос и даже написал отцу Кристиану, он возглавляет госпиталь Святого Николаса, – сказал он, продолжая хмуриться. – Признаться, святой отец был немало удивлен, но ответил согласием. Но предупреждаю вас, что ваше участие будет сводиться скорее к благотворительной миссии, чем к уходу за больными. И вы должны строго следовать его указаниям.

– Хорошо, дон Мигель, – потупив глаза, чтобы муж не заметил ее несогласия, ответила Беатрис.

Она живо интересовалась медициной, но даже в самых заветных мечтах не могла представить, что кто-то возьмет на себя смелость обучать ее. Но наблюдая за тем, как лечат настоящие врачи, и делая выводы, она сможет почерпнуть что-то и для собственного опыта. В любом случае, теперь у нее появилось еще одно дело, которому она могла посвятить себя.

***


Если бы Беатрис могла заглянуть в душу дона Эстебана де Эспиноса, то пришла бы в ужас от тех темных страстей, которые обуревали молодого человека. Его глубокая привязанность и почтение к дяде подверглись жесточайшему испытанию. И если с привязанностью дело обстояло еще более-менее сносно, то после случившегося на Исле-де-Мона у молодого человека больше не получалось возносить дона Мигеля на недосягаемую высоту.

Как можно было поверить, что этот дьявол, Педро Сангре, явится, чтобы покорно умереть?
И конечно же, слуха Эстебана достигли слова, обращенные к жене их смертельного врага.
Что сотворила с дядей эта холодная англичанка? В том, что между ним и пленницей что-то произошло, молодой человек не сомневался. С чего бы Мигелю де Эспиноса, чьим смыслом жизни стала месть подлому Педро Сангре, так раскисать и играть в благородство?

«Надо было застрелить презренного пирата, как только тот приблизился к нам, – тонкие губы Эстебана скривились в злобной усмешке. – Надеюсь, что назад он получил свою женщину с «довеском». И мой отец отомщен хоть немного».

И как всегда, при воспоминании о гибели отца и позорном соучастии самого Эстебана в затеянном Педро Сангре спектакле, притаившиеся боль и гнев запустили свои когти ему в сердце. Он тоже виноват. Не было бы лучшим исходом отказаться и с честью умереть рядом с отцом? Ведь тогда и проклятые еретики не избежали бы возмездия... Но как мог дядя поступить так?! И ради кого? Если бы он не согласился на этот чертов поединок!

И снова они потерпели унизительное поражение. Перед внутренним взором молодого человека бесконечно представала одна и та же картина: клубы порохового дыма, палуба «Санто Ниньо», заваленная телами убитых и обломками рангоута, и два небольших корабля, под всеми парусами уходящие прямо в багровое на закате солнце.

А тут еще это сумасбродство! Когда Эстебан узнал о женитьбе адмирала де Эспиносы, в первый миг он решил, что дядю все еще терзает лихорадка. И все разочарование и муки уязвленного самолюбие вылились в неприязнь к нежданно обретенной тетушке.

«Ах ты, лицемерка! – думал молодой человек, угрюмо следя за новоявленной сеньорой де Эспиноса. – А прикидывалась скромницей, собиралась в монастырь... Сама небось так и мечтала знатного и богатого мужа заполучить. И старого впридачу ...»

Она и здесь взялась за свое, желает, видите ли, богоугодных дел. Хочет, чтобы ее причислили к лику святых?

«Дядя сдурел, она ему в дочери годится... Наверняка, будет ему изменять. А может, уже изменяет, вон какая аппетитная. И в постели, поди-ка, горячая...»

Непочтительные мысли больше не вызывали трепета. А к неприязни парадоксальным образом добавилось вожделение. Ему хватало ума скрывать и то, и другое: с доном Мигелем шутки плохи. Да и любовь к дяде все еще жила в измученной ненавистью и отчаянием душе Эстебана. Но по мере того, как длилось пребывание в доме адмирала, молодому человеку было все труднее бороться с своими демонами.

***


Беатрис вернулась домой в отличном настроении. Прошло две недели, как она в первый раз переступила порог в госпитале Святого Николаса. Отец Кристиан, совсем не похожий на желчного отца Игнасио, поначалу воспринял ее появление как блажь богатой доньи, которой нечем себя занять, но постепенно проникся ее рвением и разрешил помогать монахиням в зале, отведенном для женщин.

Беатрис поражали знания о врачевании различных болезней, накопленные за более чем столетнее существование госпиталя. А в аббатстве Ла Романы сестра Маргарита, не обладая достаточным опытом, огорчалась, не в силах спасти чью-то жизнь. Сеньора де Эспиноса смутилась, подумав о ней: она ведь даже не попрощалась с доброй женщиной...

Два дюжих слуги опустили портшез возле парадного входа в дом, и Беатрис, лучезарно улыбнувшись взопревшим под жарким февральским солнце парням, выпорхнула на каменные плиты.

Дона Мигеля, как водится, дома не было, а время обеда прошло, поэтому она решила обойтись краюхой хлеба с ломтем копченной говядины прямо на кухне и заодно поболтать с кухарками, а потом наведаться в сад, посмотреть, принялись ли посаженные накануне цветы.
Кроме того, из кухни можно было попасть в сад кратчайшей дорогой – по узкому коридору на задний двор, и далее через калитку.

Беатрис очень удивилась, встретив в полутемном коридоре дона Эстебана, но вечно мрачный взгляд молодого человека не испортил ей в этот раз настроения. Поприветствовав его, она собиралась пройти мимо, но он загородил ей дорогу.

– А-а-а, донья Беатрис, – протянул он с кривой усмешкой, – куда это вы так спешите?

Ей не понравился ни тон дона Эстебана, ни эта усмешка.

– А почему это вас так интересует, дон Эстебан?

– Мы же теперь родственники, а мне всегда интересно, чем заняты люди, с кем я связан родственными узами. А особенно это касается вас, дорогая тетушка.

– Откуда столь пристальное внимание ко мне? – настороженно спросила молодая женщина.

Эстебан шагнул к Беатрис, и та отступила, пытаясь сообразить, как ей себя вести.

– Как вам это удалось?

– Что именно?

– Не прикидывайтесь. Как вы окрутили моего дядю? Хотя, – он окинул Беатрис сальным взглядом, – его можно понять.

Эстебан медленно шел к ней, вынуждая ее пятиться. Растерявшаяся Беатрис поздно поняла, что миновала дверь, которая вела на кухню. Коридор за ее спиной заканчивался стеной, до которой осталось совсем немного.

– Ваше поведение недопустимо, – сохраняя как можно более спокойный тон, сказала она.

– А ваше? И каково это — делить ложе со стариком?

Она не верила своим ушам, какая непочтительность!

– Не спорю, ваши прелести и мертвого поднимут, но надолго ли его хватит?

– Дон Мигель вовсе не старик! – воскликнула Беатрис. – И я предпочту делить ложе с ним, чем с молодым наглецом!

Если она думала, что ее резкость заставит молодого человека опомниться, то заблуждалась. Он совершенно справедливо отнес ее слова на свой счет. Так она смеет дерзить ему!
Внезапно столкнувшись с Беатрис, Эстебан желал только побольнее задеть ее, поддавшись искушению поставить «тетушку» на место, но теперь он терял последние остатки благоразумия.

– Ах, дорогая тетушка, – он издевательски рассмеялся, – Все познается в сравнении. Молодой наглец доставит вам удовольствие, а дядя, – что там может мужчина в его возрасте...

– Не вам сомневаться в его мужественности, если на то пошло! – прервала его Беатрис. Она была все себя от гнева: – Скорее я поставлю под сомнение вашу!

Лицо Эстебана перекосилось от ненависти, и способность отдавать себе отчет в собственных действиях окончательно покинула его.

– Ах ты сука, – процедил он, – сейчас я докажу тебе свою мужественность!

Спина Беатрис уже касалась стены, остановившийся в шаге от нее Эстебан, гадко улыбаясь, возился с завязками своих штанов.
«Он пьян? Или обезумел?» – в ужасе подумала молодая женщина.

Она не могла поверить в гнусные намерения племянника дона Мигеля.

– Я закричу!

– Кричи громче, пусть сбегутся слуги. Я скажу, что ты сама позвала меня сюда.

– Откуда вам знать, поверит ли дон Мигель вам или мне?

Однако то, что владело всем существом Эстебана, было действительно сродни безумию. Он перешел грань и уже не мог остановиться. Схватив Беатрис за плечи, он прижил ее своим телом к стене и впился ей в губы. Она отчаянно сопротивлялась, отворачивая лицо, и Эстебан не мог с ней справиться. Тогда он надавил одной рукой на горло «тетушки», жадно шаря по ее телу другой.

Задыхаясь, Беатрис безуспешно пыталась оттолкнуть насильника или оторвать его руку от своей шеи.

«Надо было кричать!» – мелькнула паническая мысль.

Пальцы еще цеплялись за шершавую ткань камзола Эстебана, но в глазах потемнело. И тут ее слабеющая рука коснулась рукоятки кинжала, висевшего на его поясе. Собрав последние силы, она выхватила клинок и уперла его острие молодому человеку под подбородок. Рука на ее горле разжалась, а в расширившихся глазах Эстебана появились удивление и страх. Беатрис жадно вдохнула воздух и закашлялась, но это не помешало ей усилить нажим — так, что из пореза выкатилась крупная капля крови.

– Вы все еще желаете доказать мне свою мужественность, дон Эстебан? – с яростью прошипела она. – Как вы посмели?! Посягнуть на жену единственного человека, который вас любит!

Теперь она наступала, а обомлевший Эстебан пятился, пока напротив него не оказалась дверь, выходящая на задний двор.

– Убирайтесь вон, племянничек. Дон Мигель ничего не узнает, если вы будете держаться от меня подальше.

Дверь захлопнулась, а Беатрис, тяжело дыша, сползла по стене и села на пол. Ее сердце заходилось рваным ритмом. При мысли о то, что мог проделать с ней дон Эстебан, молодую женщину передернуло от отвращения, и она брезгливо вытерла губы.

«Проклятый мальчишка, что на него нашло... Боже, если бы я не натолкнулась на его кинжал... – она повертела в руках узкий клинок с позолоченной рукоятью. – Надо встать, сюда может кто-то зайти. Будет трудновато объяснить, почему это сеньора де Эспиноса сидит на полу с растрепанными волосами».

Она медленно поднялась и поморщилась, потирая шею:

«Хорошо, что мужу не придется объяснять происхождение синяков...»

Беатрис грустно усмехнулась. Немного приведя себя в порядок и отдышавшись, она направилась на кухню, пряча кинжал в складках юбки. Служанки присели при виде госпожи, и Беатрис молча кивнула им, опасаясь выдать себя хриплым голосом. Она величественно проследовала до своей спальни и обессиленно повалилась на кровать. Глаза слипались: давали себя знать пережитые напряжение и страх.

Когда Беатрис проснулась, небо уже окрасилось в оранжевые тона. Над Санто-Доминго плыл колокольный звон. Вечерело, и вскоре она должна будет спуститься в зал. Хорошо, что она успела распорядиться насчет ужина.

«Сослаться на недомогание? Как я смогу сидеть с ним за одним столом и делать вид, что ничего не произошло? Не хватает еще мужу что-то заподозрить».

Но придумывать ничего не пришлось: ее внимание привлекли голоса, доносящиеся снаружи.
Беатрис выглянула из окна и увидела внизу дона Мигеля, который сердечно прощался со своим племянником. По видимому, дон Эстебан серьезно отнесся к словам «тетушки» и счел за благо убраться восвояси.

За ужином дон Мигель, явно опечаленный, высказал недоумение по поводу неожиданного отъезда Эстебана, Беатрис же, опустив глаза, негромко заметила, что молодости свойственно внезапно менять планы. Верная Лусия конечно же увидела следы пальцев обезумевшего мальчишки на шее своей госпожи и пришла в ужас. Но Беатрис строго настрого приказала ей держать язык за зубами.

13. Игуана


После отъезда дона Эстебана миновали две недели. Жизнь в большом доме адмирала де Эспиносы шла своим чередом. Дон Мигель еще раз вышел в море — однако отсутствовал всего три дня. «Санто-Доминго» принял участие в патрулировании побережья Эспаньолы, потому что угроза нападения французских каперов была сильна как никогда. Война шла в основном в Европе и на Северных территориях, но бдительности никто терять не собирался, тем более, что на Тортуге не было недостатка в желающих получить каперскую грамоту.

Де Эспиноса крайне скупо говорил о военных делах и ничего не рассказал Беатрис ни о предыдущем плавании, ни о том, куда его флагман направляется в этот раз. Ей оставалось только смотреть на горизонт, стоя на террасе и с волнением ожидая его возвращения. Обычная участь жены моряка, будь то адмирал или простой рыбак.

Их общение носило покровительственно-дружелюбный характер со стороны мужа и почтительный – со стороны жены. Как бы хотелось Беатрис сломать ту незримую стену, которая была между ними. Но когда она смотрела в непроницаемые темные глаза мужа, то сразу утрачивала порыв лишний раз заговорить с ним о чем-то, не касающемся напрямую ведения дома.

В конце февраля погода испортилась: порывистые ветры с вершин Кордильера-Сентраль
сделали ночи необыкновенно свежими, если не сказать холодными. Море покрылось длинными пенными гребнями. Природа словно вознамерилась восполнить недостаток бурь и штормов прошедшего сезона дождей.В доме гуляли сквозняки, и по утрам она зябко вздрагивала, выбираясь из-под теплого покрывала. Только острая необходимость могла заставить суда выйти из гавани, и Беатрис радовалась, что дон Мигель волей-неволей должен был оставаться в Санто-Доминго.

В один из этих дней, когда они вместе с Лусией вышивали, сидя в гостиной, раздался стук в дверь, а затем на пороге возник дон Мигель вместе с Хосе, который держал в руках средних размеров, но судя по его побагровевшей физиономии, увесистый ящик.

– Добрый день, донья Беатрис. Я приобрел для вас кое-что и надеюсь, это придется вам по вкусу, – де Эспиноса махнул рукой, и слуга утвердил свою ношу на столе.

Удивленная Беатрис заглянула вовнутрь: ящик был полон книг. Ей бросилось в глаза вытесненное на толстой коже название: «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский». Она бережно взяла тяжелый том и положила на стол. Кроме того, в ящике оказались и другие книги, в том числе «Саламейский алькальд» и «Дама-невидимка» Кальдерона, и даже «Собака на сене» – пьеса, о которой молодая женщина была наслышана, но не имела возможности прочитать, потому что строгий сеньор Хуан не считал творчество Лопе да Вега подходящим для невинной девицы.

– Благодарю вас, дон Мигель! – радостно воскликнула она, чувствуя себя ребенком, которому дали кусок сладкого пирога. – Я очень, очень вам признательна!

Она готова была броситься ему на шею, как бывало делала с отцом, изредка балующим маленькую Беатрис небольшими подарками, но остановилась в нерешительности.
Де Эспиноса смотрел на ее восторг с добродушной усмешкой, но при этом был все так же далек от нее.

– Я рад угодить вам, донья Беатрис. Да, если желаете, мы можем еще раз совершить верховую прогулку. Ветер стихает и под вечер погода должна улучшиться.

Муж ушел, а сеньора де Эспиноса с прорвавшейся горечью сказала Лусии:

– Я люблю его, а он... Неужели нашему браку никогда не стать настоящим? Ты говорила, он не пренебрегал женщинами... Дело во мне?

– Донья Беатрис, – проговорила служанка, – однажды я заметила, как дон де Эспиноса смотрел на вас, когда вы не могли того видеть...

– И как же, Лусия?

– Ну... у него глаза горели... Не знаю, как еще сказать... И не стал бы он гнаться за вами. Так что дело точно не в вас.

– Тогда что? Эти книги... я не безразлична дону Мигелю. Или... тяжелая рана и лихорадка привели к этому?

Лусия замялась:

– Я ведь слышала, как дон де Эспиноса делал вам предложение. Про него много что говорят, да только никто не посмеет утверждать, что он слова не держит. Может, пугать вас не хочет? Раз уж той ночью так вышло...

– И что теперь? .

– Вам самой надо сказать ему...

– Лусия! Не могу же я уподобиться портовой девице! – Беатрис сокрушенно вздохнула, перебирая драгоценные фолианты. – Нет уж... пусть идет как идет.

***


Сеньора де Эспиноса иногда навещала Олу, принося ей краюшку хлеба, и привыкшая за это время к своей хозяйке кобыла приветственно фыркнула, завидев ее. Лошадь потянулась к Беатрис мордой и забила копытом, выпрашивая угощение. Перед тем, как сесть в седло, молодая женщина ласково потрепала ее по шее, чувствуя себя в этот разгораздо уверенней.
Они выехали на улицу, и Беатрис ожидала, что дон Мигель повернет своего жеребца в сторону центра, однако муж сказал ей, направляясь в противоположную сторону, к западным городским воротам:

– Сегодня мы проедем вдоль берега моря, донья Беатрис.

В сопровождении все тех же, что и на первой прогулке, молчаливых слуг они миновали кольцо недавно сооруженных городских укреплений и углубились в прибрежные заросли. Беатрис, впервые после приезда в Санто-Доминго выбравшейся за его стены, было любопытно, но плотное переплетение веток не давало ей осмотреться как следует.
Ола послушно рысила за вороным Райо по утоптанной тропе, ведущей к морю. Заросли закончились внезапно, и перед Беатрис открылся безграничный морской простор. Она придержала лошадь, очарованная красивым видом, подставив лицо свежему ветру.

– Вам нравится здесь, донья Беатрис?

Дон Мигель тоже остановил коня и пытливо изучал ее лицо.

– Изредка я приезжаю сюда, – он посмотрел на стоящее довольно низко солнце, – на закате.

Несколько минут они молча любовались искрящейся поверхностью моря. Ола, которой наскучило стоять на месте, стала встряхивать гривой и перебирать ногами, и Беатрис вопросительно взглянула на мужа.

– Поезжайте вперед, донья Беатрис, – он указал ей на узкую тропинку, которая вилась по невысокому, но местами обрывистому берегу, постепенно спускающемуся к самой воде.

…Ола хотела бежать дальше — она любила бегать. Хозяйка немного отпустила натянутый повод, и лошадь радостно воспользовалась свободой.

Потревоженная огромная игуана, ловящая последние лучи солнца на каменном уступе, недовольно мотнула хвостом и поднялась на лапы...

Когда слева неожиданно выросло жуткое бородавчатое чудовище, кобыла заплясала на месте, вскидывая голову и храпя в испуге. Разозленная ящерица раздула горловой мешок и громко зашипела, вызывая противника на бой. Этого Ола уже не могла перенести. С диким ржанием она присела на задние ноги и, прыгнув вперед, понеслась бешеным галопом. Все произошло так быстро, что де Эспиноса, задержавшийся, чтобы еще мгновение посмотреть на заходящее солнце, не успел ничего предпринять.

Проклиная все, и прежде всего себя, дон Мигель бросил жеребца следом за Олой. Справа вплотную подступал колючий кустарник, и ширина тропинки не позволяла Райо обогнать кобылу.

«Как я мог пустить ее вперед?! Только бы она не начала кричать!»

Но пригнувшаяся к самой шее лошади Беатрис молчала. Уже совсем близко берег понижался, переходя в широкий песчаный пляж, и перемежавший проклятья обрывками молитв де Эспиноса надеялся, что жене удастся продержаться в седле еще немного.

«Только бы кобыла не шарахнулась влево!»

Безумная скачка растянулась, как ему казалось, на века. Но вот Ола вылетела на пляж и немного сбавила темп: ее ноги увязали в рыхлом песке. В этом тоже была опасность, лошадь могла споткнуться и упасть, придавив собой всадницу. Де Эспиноса немедленно послал Райо вперед, и андалузец в несколько мощных прыжков поравнялся с Олой.

– Повод! – предупреждающе крикнул дон Мигель.

Беатрис поняла его и не препятствовала, когда он, дотянувшись, перехватил повод Олы, сворачивая кобылу с прямой линии ее бега. Теперь Райо, направляемый твердой рукой де Эспиносы, скакал по сужающейся спирали, и кобыла была вынуждена делать то же самое, благо, что места для этого маневра было предостаточно. Постепенно лошади перешли на рысь, а затем и вовсе остановились.

Дон Мигель соскочил с Райо и бросился к Беатрис, вцепившейся мертвой хваткой в гриву лошади. Всхлипнув, молодая женщина разжала пальцы и буквально свалилась в объятия мужа. Опустившая голову Ола тяжело поводила боками и нервно дергала шкурой.

– Испугалась? – отрывисто спросил он, впервые со дня свадьбы прижимая к себе жену. – Ничего... Все кончилось. – он успокаивающе гладил вздрагивающую Беатрис по спине. – Мы возвращаемся домой. Сядешь впереди меня, на Райо. – он бросил гневный взгляд на понурую Олу: – Эта лошадь ненадежна и плохо выезжена. Я уберу ее.

Беатрис подняла голову:

– Не лишайте меня Олы, прошу вас! Смотрите, она совсем успокоилась... Я готова сесть на нее прямо сейчас. Та тварь на тропинке кому угодно внушила бы ужас.

– В самом деле? – в глазах мужа Беатрис увидела удивление. Он разжал объятия и отступил от молодой женщины: – Вы очень смелы, донья Беатрис. Впрочем, я уже говорил вам. – Де Эспиноса подошел к Оле и внимательно оглядел кобылу, взяв ее под уздцы. Та не противилась, лишь шумно вздохнула, прядая ушами: – Хорошо, она останется. Игуана и в правду была огромна, мне еще не приходилось видеть таких. Я тоже виноват, потому что оставил вас без присмотра, но больше этого не повторится.

14. Признание


Мигель де Эспиноса задумчиво смотрел в огонь. В доме стало ощутимо прохладнее, но не до такой степени, чтобы возникла нужда в разжигании камина. Но когда он приказал Хосе сделать это, тот не стал удивляться очередной причуде хозяина, а предпочел по-быстрому отправиться за дровами на кухню. В тропическом климате Эспаньолы вообще не было необходимости в каминах, однако в некоторых старинных домах они, скорее по привычке, были построены – в том числе и в особняке де Эспиносы.

Пламя золотило развешенные на стенах зала портреты и старинное оружие, в его отсветах глаза славных предков казались зрячими, неодобрительно следящими за странным поведением потомка. Обычно живой огонь благотворно влиял на дона Мигеля, помогая собраться с мыслями. Но сейчас это получалось из рук вон плохо. Как и в целом в последнее время. Он редко испытывал страх, но сегодня он испугался за Беатрис, очень испугался. Жуткие картины ее падения успели промелькнуть в его голове, пока он преследовал Олу. Треклятая кобыла!

Воспоминание о прижавшейся к нему жене было почти мучительным: обнять Беатрис крепче, попробовать наконец вкус ее губ, запустить пальцы в густые волнистые волосы... Не без труда он разжал объятия.

Похоже, жена то ли все еще боится его, то ли просто не желает его прикосновений, раз предпочла сесть на лошадь, которая только что заставила её пережить весьма неприятные минуты. Он знал, какой действие оказывает подобное происшествие на неопытного наездника.

За это время он успел лучше узнать Беатрис, попав под очарование ее живого характера и независимого ума. Книгам она обрадовалась гораздо больше, чем драгоценностям, и была готова защитить от его гнева лошадь, к которой, по-видимому, привязана.

Де Эспиноса не мог отрицать, что Беатрис влекла его, и влекла с каждым днем все сильнее. И это несмотря на все его старания держаться от нее на расстоянии! Узнай кто-то о его метаниях, он стал бы персонажем не одной, а многих пьес, из тех, что так нравятся его жене...
Дон Мигель горько усмехнулся. Ему, что, впору завидовать Оле? Или презреть данное Беатрис обещание и войти к ней в спальню? И вновь увидеть ужас в ее глазах. Да уж... Переплетаясь с влечением, еще одно чувство с упорством сильного побега прорастало сквозь каменистую почву его души. Иначе, совсем иначе , чем это было с доньей Арабеллой...

Позади раздались легкие шаги и шелест юбок, но де Эспиноса подумал, что это кто-то из служанок, зачем-то решивших потревожить его, и поэтому обернулся не сразу.
***


Слова Лусии запали Беатрис в душу, и чем дольше она думала о случившемся на прогулке, тем больше ей казалось, что служанка права. А когда муж прижал ее к себе... Ноги Беатрис подкосились, ей захотелось положить голову ему на плечо и надолго застыть так, ни о чем больше не думая и не сомневаясь...

«А почему ты не поехала с ним?»

«И в самом деле, почему? Наверно, я опасалась за Олу, у него был такой вид, будто он хотел прикончить кобылу на месте...»

«Чего ради? В крайнем случае продал бы кому-то. Лошади слишком ценны в Новом Свете»

«Раньше ты где была со своими советами?» – спросила Беатрис разумничавщуюся вторую ипостась.

«Мы ведь с тобой одно, просто ты не хочешь слушать себя...» – неожиданно философски отозвалась вредина.

И она же видела в глазах дона Мигеля искреннее беспокойство. Потом он отошел от нее и вновь принял свой отстранено-ироничный вид – момент был упущен. И весь оставшийся вечер прошел у них подобно другим таким же вечерам, когда сразу после ужина сеньора де Эспиноса желала мужу доброй ночи и уходила к себе...

Последовать совету Лусии и сделать первый шаг? Однако это казалось Беатрис вопиющей непристойностью. Как ей отважиться на подобное? А если дон Мигель просто рассмеется ей в лицо? Такого позора ей не пережить.

Взгляд ее упал на книги, которые он был так любезен привезти ей, и в голову пришла одна мысль. Почему бы ей не закончить чтение романа сеньора Сервантеса, ведь ее муж признавался, что увлекся историей идальго из Ламанчи. Осталось не так уж много. Время еще не позднее, не прошло и часа, как она поднялась в свою гостиную, вряд ли дон Мигель, любивший после ужина проводить некоторое время в зале, уже ушел оттуда.

Глубоко вздохнув несколько раз, Беатрис взяла толстый фолиант и спустилась вниз.

В камине потрескивало пламя, дон Мигель неподвижно сидел в кресле, глядя в огонь, и не сразу повернул к ней голову.

– Вы желаете чего-то, донья Беатрис? – удивленно спросил он.

– Нет... то есть да... – решимость оставила ее, но она собрала всю свою волю, и ей удалось произнести довольно непринужденным тоном: – Роман о доне Кихоте остался недочитанным. Я могла бы почитать вам, если, конечно, у вас нет других важных дел.

Де Эспиноса свел густые брови, о чем-то раздумывая.

«Он откажется... И что тогда? Больше я никогда не посмею тревожить его».

– Хорошо... – медленно проговорил он, – если вас это развлечет.

Это было не совсем то, что надеялась услышать Беатрис — но во всяком случае, он не отослал ее. Напротив стояло еще одно кресло. Так близко, что она могла бы коснуться мужа, протянув руку. Беатрис устроилась поудобнее и раскрыла книгу — она хорошо помнила, где они остановились в последний раз. Постепенно уверенность вернулась к ней.

«...Ничто на земле не вечно, все с самого начала и до последнего мгновения клонится к закату, в особенности жизнь человеческая, а как небо не наделило жизнь Дон Кихота особым даром замедлять свое течение, то смерть его и кончина последовала совершенно для него неожиданно...»

Беатрис перевернула последнюю страницу и, точно почувствовав что-то, взглянула на мужа. И остановилась на полуслове, потому что голос перестал повиноваться ей. Дон Мигель смотрел на нее в упор и в его глазах была непонятная ей жажда. Она сглотнула, не в силах отвести от него взгляда, ее вдруг бросило в жар. Де Эспиноса поспешно отвернулся, откинувшись в кресле. В зале повисло молчание.

«Самое время уйти, не так ли?»

«Нет!»

– Дон Мигель... – выдохнула Беатрис, – мне... Я хочу вам сказать... Спросить, – она запнулась и замолкла.

– Спрашивайте, донья Беатрис, – глухо ответил он, не поворачивая головы.

Пламя камина необыкновенно четко высвечивало его гордый профиль и у Беатрис кольнуло сердце: как же он одинок! И тогда она сбивчиво заговорила, обмирая от собственной смелости:

– В Ла Романе, когда вы предложили мне стать вашей женой... вы сказали, что не будете докучать мне, но... разве таинство освященного церковью брака не подразумевает продолжение рода?

Он резко обернулся и повторил:

– Продолжения рода?

– Да, – страха больше не было, наоборот, какое-то пьянящее чувство охватило ее. – Разве вам бы не хотелось наследника рода де Эспиноса? Сына?

Глаза дона Мигеля вспыхнули при этих словах.

– Я люблю вас, хотя вы и не признаете это чувство, — проговорила Беатрис, соскользнув со своего кресла и гибко опускаясь перед мужем на колени.

В его глазах отразилось удивление и недоверие. Помедлив, он склонился к ней и взял ее руки в свои, затем поднес их к своему лицу и глубоко вздохнул. Едва касаясь, его губы скользнули по ее ладоням, нежной коже запястий.

– Беатрис? – казалось, он не был уверен, что правильно понял ее и она не отшатнется в испуге.

– Да, муж мой, – прошептала она, не пряча глаз от его пронзительного взгляда.

Тогда де Эспиноса обхватил жену за талию и, легко приподняв ее, притянул к себе на колени.
Прижавшись к нему, Беатрис услышала как бешено колотится его сердце, а в следующий миг он прильнул к ней в поцелуе — сперва нежно, лаская ее губы своими, затем все более страстно, побуждая ее разжать их. Она робко попробовала ответить на поцелуй мужа. Голова кружилась, Беатрис будто оказалась где-то вне стен зала, вне времени и пространства.

– Какие сладкие... – оторвавшись от ее губ, Мигель начал целовать ее шею, затем нетерпеливо дернул шнуровку строгого платья. – Черт бы побрал эти женские наряды, – с коротким смешком сказал он, – а с вами, дорогая жена, и тем более надо всегда быть во всеоружии.

Потянувшись к поясу, он извлек из ножен кинжал и попросту разрезал прочные шнурки, потом медленно спустил платье с плеч, обнажая тяжелые упругие груди с темными крупными сосками. Когда его губы сомкнулись на затвердевшем соске, у нее перехватило дыхание, а низ живота словно омыло горячей волной. Дон Мигель вдруг остановился и посмотрел ей прямо в глаза:

– Пойдем, – негромко сказал он, – зал не самое подходящее место для первой брачной ночи.

Она кивнула, завороженно глядя на него, ошеломленная, оглушенная новыми, никогда прежде не испытываемыми ощущениями, захватившими ее.

***


Углы спальни терялись во мраке, на столике возле кровати горела одинокая свеча, оставленная Лусией. В тишине было слышно лишь дыхание мужчины и женщины, да шелест одежды. Пальцы де Эспиносы быстро расправлялись с уцелевшей шнуровкой, и вскоре платье, а затем сорочка и нижние юбки упали к ногам Беатрис. Оставшись полностью обнаженной, она задрожала, непроизвольно прикрывая руками темные завитки меж своих бедер.

– Тебе холодно? Или стыдно? – муж продолжал внимательно изучать ее лицо.

– Стыдно... Очень, – призналась Беатрис.

– Не надо смущаться. Дай мне полюбоваться на тебя, сердце мое. Нет ничего постыдного в первозданной красоте твоего тела, разве что для святош или глупцов, – дрогнувшим голосом сказал он, отступая на шаг. – Сколько в тебе жизни... Как можно было бы упрятать такую роскошь под монашеское одеяние?

«Он так говорит... слышал бы его отец Игнасио, так точно бы обвинил в ереси», – на миг Беатрис почувствовала почти страх, и тут же поняла, что больше не стесняется своего супруга.

Не сводя с жены восхищенного взгляда, де Эспиноса сел на край кровати. Он был абсолютно прав, сравнивая с древней богиней, угадав не только гармоничные линии тела под строгими одеждами, но по наитию ощутив властный и вполне земной призыв, исходящий от нее. Беатрис переступила с ноги на ногу, не зная куда деть руки. Кажется, она и не подозревает своей спящей силы...

«Мне следует получше стеречь сокровище, обладателем которого я неожиданно стал» – язвительно и вместе с тем ревниво подумал он.

– Иди ко мне...

Вновь усадив ее к себе на колени, де Эспиноса стал целовать шею Беатрис, его руки скользили по телу молодой женщины, и тихо застонав, она запрокинула голову. В этот миг он опрокинул Беатрис на постель.

Она ахнула от неожиданности, но муж уже был рядом с ней, лаская ее и заставляя ее извиваться от наслаждения, которое ей дарили его ласки. Затем он коснулся губами ее живота, и она снова попыталась закрыться от него, однако он мягко убрал ее руку.

– Не надо, Беатрис, – терпеливо повторил он, а потом немного иронично спросил: – Ты что-то знаешь о том, как происходит… продолжение рода?

– Инесс... рассказала мне, – ответила Беатрис, тщетно пытаясь унять дрожь.

– Очень предусмотрительно с ее стороны.

Де Эспиноса выпрямился и быстро скинул камзол и рубаху.

– В отличие от большинства новобрачных, тебе уже знакомо мое тело, моя прекрасная сиделка, – улыбнулся он, – Я все еще пугаю тебя?

– Нет, – храбро ответила она и на всякий случай закрыла глаза.

– Никто не сравниться в храбрости с доньей Беатрис. Она не убоится ни отвратительной игуаны, ни грозного мужа... – де Эспиноса вытянулся рядом, и Беатрис поняла, что он совершенно обнажен.

И конечно же, ей было знакомо его тело — ее руки касались плотной горячей кожи, безошибочно находя твердые рубцы старых ран на его плечах и спине.

– Моя храбрая жена позволит мне ласкать ее? – прошептал де Эспиноса ей на ухо.

– А до сих пор вы чем занимались, дон Мигель? – неожиданно дерзко отозвалась она.

– Как мне нравится ваша дерзость, маленькая сеньорита Сантана... ну раз так, пеняйте на себя.

Беатрис почувствовала, как пальцы мужа проникают меж ее бедер и судорожно вздохнула, инстинктивно сдвигая колени.

– Позволь мне... – де Эспиноса дразнящие коснулся ее губ.

Беатрис открыла глаза и на этот раз во взгляде склоняющегося над ней самого непостижимого для нее мужчины, увидела восхищение и еще что-то, от чего по всему телу разлилась истома. Она развела бедра, и муж тут же воспользовался ее уступкой.

Ее поразило, каким нежным и пылким может быть суровый и язвительный сеньор де Эспиноса. Волны наслаждения накатывали одна за одной, и Беатрис отбросила всякий стыд, полностью открываясь ему. И вот сладкая судорога пронзила ее, и она вскрикнула, откидываясь на подушки:

– Мигель!

– Тише... тише, сердце мое...

Прерывисто дыша, она обхватила голову мужа руками, запустила пальцы в короткие жесткие волосы. На этот раз она желала ощутить тяжесть его тела, желала господства над собой.
То, как Беатрис откликалась на его ласки, наполняло Мигеля де Эспиносу всепоглощающей радостью, кровь все быстрее бежала по его жилам, однако заставляя себя помнить, что перед ним его невинная жена, а не очередная любовница, он прилагал усилия, чтобы держать в узде свой бурный темперамент – и это давалось ему все с большим трудом. Но заглянув в ее широко распахнутые глаза, дон Мигель понял, что в ней тоже пылает огонь желания, и тогда, прижавшись к жене, он настойчиво толкнулся в нее, сразу почувствовав, как напряглась Беатрис.

– Больно... – прошептала она.

– Боль пройдет... твое тело должно привыкнуть ко мне. Не зажимайся так, – хрипло пробормотал де Эспиноса, снова и снова целуя ее губы.

Беатрис немного расслабилась, и он двинулся вперед, раздвигая жаркую плоть.

– Беатрис, сердце мое... жена моя!

... Наслаждение было столь острым, что уже не в силах сдержаться, де Эспиноса глубоко входил в нее сильными, все убыстряющимися толчками.

Опущенные ресницы Беатрис намокли от слез, но постепенно резь и жжение становились глуше, терпимее, хотя и не прошли до конца. Муж сказал, она привыкнет, и сестра упоминала о чем-то таком. Она и в самом деле чувствовала, что привыкает, и вскоре к боли неожиданно начало примешиваться удовольствие. Но главным для нее оставалось охватившее ее пронзительное счастье – от осознания того, что любимый ею мужчина был здесь и сжимал ее в своих объятиях...

...Мигель де Эспиноса проснулся со странным ему чувством умиротворения и не вполне уверенный, наяву ли он обнимал свою жену, или это привиделось ему во сне, навеянном вчерашними раздумьями возле камина. Но открыв глаза, он обнаружил себя в другой, не своей спальне, а рядом с ним спала Беатрис, его нежная жена. Все это наглядно доказывало дону Мигелю, что произошедшее — не плод его воспаленного воображения.

При условии, что он не продолжает грезить — саркастично заметил он себе. Словно желая убедиться, что жена не растворится в воздухе, он провел рукой по крутому изгибу ее бедра, затем его пальцы пробежали по чуть выпуклому животу Беатрис, и ладонь наполнилась упругой тяжестью ее груди. Молодая женщина почувствовала его прикосновения и пошевелилась.

– Глупец... – прошептал дон Мигель.

– М-м-м? – сонно отозвалась Беатрис.

– Подобно тому несчастному идальго из Ламанчи гонялся я за миражами и сражался с мельницами, принимая их за ужасных великанов. И подобно ему, соорудил в своей душе алтарь, где поклонялся неведомому кумиру, – муж говорил медленно и очень тихо, будто обращался к себе, но окончательно проснувшаяся Беатрис жадно ловила каждое слово. Он приподнялся на локте и заглянул ей в лицо: – Моя Дульсинея из плоти и крови, ты столько времени была рядом со мной, а я, не понимая своего счастья, хотел отказаться от сокровища, которым Небо благословило меня...


15. Последний бой адмирала де Эспиносы


Шторм настиг их ночью, когда они уже обогнули западную оконечность французской части Эспаньолы. Волны швыряли огромный «Санто-Доминго», как будто он был всего лишь утлой лодчонкой, с палубы стекали пенные потоки, снасти скрипели и стонали, жалуясь на свою судьбу. Вскоре адмирал де Эспиноса перестал видеть огни «Сакраменто», в сопровождении которого его флагман вышел из Сантьяго-де-Куба, направляясь в Санто-Доминго.

К утру шторм прекратился, и рассвет дон Мигель встретил на юте. В подзорную трубу он разглядывал окружающее их пустынное море, все еще остающееся бурным.
– Какие будут распоряжения насчет курса, сеньор адмирал? – услышал он по-юношески ломкий голос вахтенного офицера. – Должны ли мы начать поиски «Сакраменто» или … того, что от него могло остаться?

– После такого шторма нет смысла рыскать в поисках обломков. Курс на Санто-Доминго, Хорхе. Если «Сакраменто» не пошел ко дну этой ночью, дон Ортега сделает то же самое.

Их отнесло далеко на юг и первую половину дня «Санто-Доминго» лавировал против дующего с северо-северо-востока сильного ветра, идя бейдевиндом. После полудня ветер немного ослаб и изменил направление на северное, что тоже не сильно облегчало им задачу. Небо оставалось пасмурным, облака клубились тяжелыми гроздьями, обещая если не повторение ночного шторма, то в любом случае ненастье: хотя сезону ураганов следовало бы уже закончиться, декабрь в этом году выдался особенно дождливым.

К вечеру слева по курсу «Санто-Доминго» появилась точка, превратившаяся по мере приближения к ней корабля сперва в темную полоску, а после принявшая очертания гористого острова: Исла-дель-Дьяболо, чьи черные голые скалы давали приют лишь особо упорным и неприхотливым птицам. Остров пользовался дурной славой из-за своих рифов, некоторые из которых коварно скрывались на глубине, оставаясь при этом опасными для больших кораблей.

Галеон проходил вдоль юго-западного побережья Ислы-дель-Дьяболо, когда слуха дона Мигеля достиг отдаленный пушечный залп. Адмирал вышел из своей каюты и поднялся на ют. К северу от того места, где они находились, вновь послышалась пальба, но остров скрывал от них происходящее.

– Возможно, это «Сакраменто», дон Мигель, – к нему приблизился теньент Васко да Кастро, старший офицер «Санто-Доминго».

– Вполне, теньент. Отдайте распоряжение изменить курс, посмотрим, что там.

«Санто-Доминго» обогнул Ислу-дель-Дьяболо с востока, и взору испанцев открылась драматическая сцена, разыгрывающаяся в какой-то полумиле у них прямо по курсу. Трехмачтовый корабль под английским флагом, явно торговый, отчаянно пытался уйти от преследующих его двадцатипушечного брига и сорокапушечного фрегата.
На обоих преследователях, являющихся, судя по всему, каперами, развевались французские флаги. «Купец», несмотря на резкий, порывистый ветер, поставил почти все паруса, но было очевидно, что каперы, с искусством матерых волков загоняющие свою жертву, настигнут его через весьма непродолжительное время.

Появление нового действующего лица, казалось, ничуть не смутило французов, то ли упоенных погоней, то ли нагло посчитавших, что потрепанный непогодой испанский галеон — а принадлежность «Санто-Доминго» Испании не могла вызвать у них сомнений — не станет вмешиваться. Теньент да Кастро помянул дьявола и всех присных его, и повернулся к дону Мигелю:

– Что прикажете предпринять, сеньор адмирал?

Де Эспиноса с наимрачнейшим выражением на лице молчал. Что касается дьявола со всеми присными, тут он был полностью согласен со своим теньентом, потому как только кознями Врага можно было объяснить столь нежелательную встречу? Проклятые англичане! Снова и снова путаются под ногами!

И если раньше дон Мигель со злорадством проводил бы взглядом незадачливого «купца», то теперь, раз уж Испанию и Англию угораздило стать союзницами, долг требовал от него защитить корабль. Впрочем, к французам он также не испытывал особой любви...

– Хотя сумерки уже сгущаются, – добавил да Кастро, кое-что знавший о непростых отношениях сеньора адмирала с союзниками.

Де Эспиноса посмотрел на небо: облака приобрели свинцовый цвет и набрякли, готовясь пролиться на них очередным дождем.

«Заряды наверняка отсырели» – мелькнувшая мысль никак не улучшила его скверное настроение.

Пока он раздумывал, носовые пушки фрегата, идущего в кильватере намеченой жертвы, выстрелили и на этот раз одно из ядер разбило у «купца» гакаборт. Бриг заходил справа, пытаясь отнять у англичан ветер.

– Мы могли и не заметить... – тихо пробормотал теньент, не глядя на де Эспиносу, – Я вынужден доложить вам, что кое-где в трюмах появилась вода, обшивка разошлась во время шторма. Я поставил матросов к помпам. У нас есть и другие повреждения...

– К бою, сеньор да Кастро, – резко бросил ему дон Мигель. – Испания не откажется от своих обязательств.

Пропела труба, на «Санто-Доминго» раздались громкие команды офицеров, засуетились матросы. Ветер теперь благоприятствовал испанцам, и галеон выдвинулся наперерез каперам, предупреждающе выстрелив из носовых орудий. Французы, по– видимому, прониклись серьезностью ситуации — тем более, заметив взвившийся на мачте адмиральский штандарт. Однако, они не спешили спасаться бегством, уповая на свое превосходство в орудиях над пятидесятишестипушечным «испанцем». К тому же оба каперских корабля обладали лучшей маневренностью по сравнению с тяжелым «Санто-Доминго». А разделавшись с одиноким галеоном, можно было бы попытаться догнать «купца», который тем временем воспользовался выпавшим ему шансом, чтобы удрать...

Французские корабли повернули навстречу «Санто-Доминго», намереваясь зайти с обеих сторон, бриг оказался ближе и приготовился встретить противника бортовым огнем. Но дон Мигель, прикинув, что дальнобойность орудий галеона уже позволяет испанцам стрелять, первым отдал соответствующий приказ. Пушки рявкнули, и палубу заволокло клубами дыма. Почти сразу же прозвучал залп французов, не причинивший, впрочем, особого вреда галеону.

Де Эспиноса сквозь дым рассматривал противника в подзорную трубу, пытаясь определить, в каком тот состоянии. Как он и ожидал, более мощные пушки галеона нанесли немалый урон бригу, и адмирал удовлетворенно хмыкнул, увидев пару крупных пробоин в его корпусе. Однако, до победы было еще далеко. С противоположной стороны приближался фрегат, и испанцы уже были в пределах досягаемости его орудий. Раздался очередной залп и несколько ядер ударили в фальшборт «Санто-Доминго».

Адмирал де Эспиноса хотел было отдать приказ атаковать фрегат, но взглянув на небо, замер: с северо-востока на них стремительно катился высокий черно-серый вал облаков.

– Приготовиться к шквалу! – крикнул он, – Убрать паруса!

Матросы с необычайной быстротой взбирались по вантам, даже канониры оставили свои пушки. Ветвистая молния расколола тучи на части, раскатисто громыхнуло. Резко стемнело, донимавший людей своими порывами ветер неожиданно стих, чтобы через несколько мгновений обрушиться на них со всех сторон. Море словно закипело, его поверхность покрылась пеной, и «Санто-Доминго» закрутило, как щепку в бурном потоке.

Де Эспиноса вцепился обеим руками в ограждение юта, оказавшийся рядом теньент да Кастро крикнул что-то, но он не расслышал. Мелькнула и сгинула темная тень кого-то из матросов, не удержавшегося на мачте. Казалось, что небо и море поменялись местами. В какой-то момент сквозь свист ветра до испанцев донесся ужасающий треск и грохот: одному из французских кораблей явно не повезло. Затем небо посветлело, но не успели люди возрадоваться и перевести дух, как «Санто-Доминго» задрожал и послышался зловещий скрежет по левому борту: галеон задел подводную скалу. К счастью, касание было совсем поверхностным, и следующая волна увлекла корабль на безопасную глубину.

Шквал прекратился через несколько минут и сквозь рассеивающиеся облака блеснуло заходящее солнце. Де Эспиноса огляделся и обнаружил, что бриг исчез, на месте его крушения покачивались лишь несколько бочонков. Но второй противник, успевший как и «Санто-Доминго» убрать паруса, был не более чем в полукабельтове от галеона. Горниста нигде не было видно, тогда дон Мигель крикнул, перегнувшись через перила:

– Открыть огонь!

Изрыгающие проклятья канониры спешно перезаряжали пушки. Они были рады молиться хоть самому Дьяволу, только бы порох оказался сухим. Однако, команда фрегата быстрее приходила в себя, и с пороховыми зарядами у них не возникло никаких сложностей. Что и было продемонстрировано бортовым залпом почти в упор. «Санто-Доминго» содрогнулся, раздались вопли раненых, затем с протяжным скрипом крюйс-стеньга надломилась и рухнула вниз, на ют.

Адмирал де Эспиноса успел краем глаза заметить летящее на него перекрестье, затем вспышка ослепляющей боли погрузила его во тьму. Прозвучавший через миг ответный залп галеона снес все с палубы фрегата, но этого адмирал уже не увидел.

Теньент Хорхе Норьега сидел, потирая гудящую голову. Дым разъедал глаза, рядом кто-то завывал от боли, но все звуки были приглушенными, как если бы он заткнул себе уши паклей. Хорхе бросил взгляд на ют и обмер: на том месте, где незадолго до залпа французов он видел их адмирала и Васко да Кастро, была теперь мешанина из обломков рангоута, парусины и клубков оборванного такелажа. Притихшие волны мерно вздымали «Санто-Доминго», у штурвала никого не было. Хорхе побрел на ют, перешагивая через убитых и раненых и оскальзываясь на густо заляпанной темно-красным палубе.

Пробираясь через обломки рей, он едва не споткнулся о тело теньента да Кастро, полуприкрытое обрывком паруса. Глаза да Кастро неподвижно смотрели в прояснившееся небо, и кровь уже не текла у него изо рта. Норьега, сокрушенно вздохнув, отвернулся от него и тут только заметил адмирала де Эспиносу, лежавшего у самого борта. С усилием приподняв, теньент сдвинул в сторону часть расколовшейся стеньги, придавившей правое плечо адмирала, и в ужасе уставился на смятую кирасу дона Мигеля. Он наклонился ниже и, уловив слабое дыхание, хрипло закричал:

– Позовите врача! Где сеньор Рамиро?

Неожиданно де Эспиноса открыл глаза, и Хорхе, поразившись его спокойному взгляду, решил, что адмирал не осознает окружающего. Однако, тот спросил:

– Что там французы?

– Мы победили, сеньор адмирал, – Норьега взглянул на быстро тонущий фрегат.

Выжившие пираты спустили-таки шлюпку, которая мелькала среди волн, удаляясь к северу.

– Что же, свой долг я выполнил, – прошептал де Эспиноса.

– Пустите-ка меня, молодой человек, – доктор Рамиро отстранил Хорхе и склонился над раненым.

Теньент кивнул, и пошатнувшись, встал, затем вернулся к да Кастро, с которым успел сдружиться, – оба они были андалузцами.

– Прощай, брат, – пробормотал Хорхе, опускаясь возле Васко на колени и закрывая ему глаза.

Это был первый бой теньента Норьеги, и поначалу он переживал, что держится недостаточно храбро. А сейчас странное отупение охватило его. Норьега встряхнул головой и огляделся.
Последние лучи солнца окрашивали все вокруг в багровый цвет, и на миг юному теньенту сам корабль показался окровавленным мертвецом. Но у штурвала встал другой рулевой, на уцелевших реях медленно, будто нехотя распускались паруса – а значит, «Санто-Доминго» продолжал жить.


16. Беатрис


«Тебе давно пора бы свыкнуться с ожиданием, – недовольно заметила сеньоре де Эспиноса дерзкая девчонка, продолжавшая жить в ней, – а не бегать без конца на террасу»

Пора бы, да, но за пять прошедших лет Беатрис так и не смогла это сделать. Особенно, когда муж отсутствовал так долго, как в этот раз. Разумеется, Мигель не называл ей каких-либо сроков своего возвращения, и молодая женщина понимала, что любой выход в море полон неожиданностей, но это не мешало ей, улучив минутку, подниматься на террасу и напряженно всматриваться в морской простор.

После свирепого, редкого для декабря шторма погода наладилась, и уже три дня светило солнце. Беатрис поставила на широкую балюстраду продолговатый футляр, обтянутый кожей. В море кое-где виднелись лишь белые запятые парусов рыбацких суденышек, тем не менее она раскрыла футляр и бережно достала подзорную трубу из черного дерева с окуляром из слоновой кости и лучшими неаполитанскими линзами.

Муж сделал Беатрис этот ценный подарок еще в первый год их брака. Она хорошо запомнила тот мартовский день, когда де Эспиноса повез ее в гавань, и она впервые вступила на палубу его флагмана. Рука дона Мигеля ласкающим движением касалась полированного дерева, когда он показывал ей корабль, а его глаза светились гордостью и восхищением.

«Ревность?» – поддела ее тогда маленькая Беатрис.

«Еще чего!» – возмутилась донья де Эспиноса, – Разве можно ревновать к кораблю... к морю!»

Однако нечто подобное она и ощущала, прекрасно понимая при этом всю бессмысленность такого чувства.

«Санто-Доминго» и вправду был очень красив. Всего годом ранее он сошел со стапелей Кадиса и отличался более плавными обводами от остальных галеонов эскадры, так что она быстро научилась узнавать его.

На горизонте показался парус, но с такого расстояния было затруднительно определить, что это за корабль и куда он движется, к тому же он был один, а насколько она знала, флагман адмирала де Эспиносы выходил в море, сопровождаемый еще по крайней мере одним или двумя галеонами. И как всегда, когда молодая женщина думала о человеке, ставшем ее мужем, у нее в груди сладко замерло. Она мечтательно прикрыла глаза, облокотившись на нагретый солнцем мрамор перил.

Подумать только, если бы она так и не набралась смелости сама прийти к дону Мигелю! Закованный в панцирь своих упрямых принципов и намереваясь следовать данному Беатрис обещанию, он, скорее всего, лишь отдалялся бы от нее, и она бы так и не догадалась об его терзаниях, спрятанных под маской иронии.

Эти годы были для Беатрис наполненными открытиями и необычайно насыщенными, она обнаруживала в доне Мигеле и то, что он позволял ей увидеть в себе, и то, что прорывалось ненароком – и в том числе, ей предстояло многое узнать о самой себе.

В феврале 1691 у них родилась дочь, которую назвали Изабеллой — так звали мать де Эспиносы, и помимо этого – в честь Изабеллы Кастильской. После рождения дочери Мигель стал как будто мягче, и хотя он никогда не говорил ей о своей любви, но Беатрис ощущала ее в том, как он смотрел на нее, как целовал ее губы. Любовь была в каждом его прикосновении и в ненавязчивых знаках внимания, оказывавшихся как нельзя более кстати, и во всегда неожиданных для молодой женщины подарках.

Де Эспиноса внимательно слушал, когда она увлеченно рассказывала ему то новое, что ей становилось известно о полезных свойствах окружающих их растений и методах лечения.
Однажды у нее вырвалось сожаление по поводу того, что ей, как женщине, недоступны более глубокие знания о врачевании, и муж расхохотался:

«Ей-Богу, предпочитаю, чтобы ты была моей женой, а не моим судовым врачом. Твои таланты неисчислимы, — он заметил обиженный взгляд Беатрис: – Думаю, что из тебя бы получился не только превосходный доктор, но и прекрасная матушка-настоятельница, если бы я не вмешался. Господь еще накажет меня за святотатство, ведь я поспорил с Его волей».

«Возможно, это Он избрал тебя своим орудием, и ты, напротив, исполнил Его волю», – возразила Беатрис, украдкой скрещивая пальцы в древнем знаке, отгоняющем зло...

Они выезжали верхом — когда сеньор адмирал находил для этого время. Де Эспиноса вознамерился сделать из нее уверенную наездницу – «чтобы никакие отвратительные твари не лишали тебя присутствия духа», и проявил себя суровым и требовательным наставником.

Он учил ее преодолевать свой страх и упрямство лошади, заставляя жену верхом на Оле прыгать через препятствия, или пускал вскачь Райо наперегонки с кобылой по плотному песку полосы прибоя. Постепенно Беатрис вошла во вкус и с нетерпением ожидала очередного урока, тем более что когда они возвращались домой, дон Мигель рассказывал ей о тех местах, где ему довелось побывать. В ее воображении блеск великих городов Европы и тайны древних цивилизаций Северной Африки сплетались в разноцветное сказочное полотно.

Де Эспиносе приходилось сталкиваться с индейцами в дебрях лесов Нового Света, где на каждом шагу подстерегала смерть от когтей дикого зверя или отравленной стрелы, и иногда он говорил о жизни забытых богом племен, свершавших жуткие обряды человеческих жертвоприношений. И эта сказка была пугающей, но оттого не менее захватывающей...

Беатрис страстно желала подарить ему и сына, но Небу не было угодно благословить их брак еще одним ребенком. Она винила себя.

«Я стал богаче, теперь у меня есть еще и Изабелита» – говорил Мигель ей в утешение, затем привлекал жену к себе и шептал: «Мы плохо старались, надо удвоить усилия» – и смеялся, видя ее пламенеющие щеки.

И все же, несмотря на пылкую страсть, ее супруг временами — чаще, чем того хотелось бы Беатрис – был отстраненным, даже неприступным, и она не понимала, почему, а он не спешил приоткрывать завесу своей души, во многом до сих пор оставаясь загадкой для молодой женщины...

Одинокий корабль тем временем приближался, и стало ясно, что он держит путь в порт. Беатрис поднесла подзорную трубу к глазам, и сердце ее заколотилось как безумное.
«Нет, это не «Санто-Доминго»! Еще очень далеко, я обозналась!»

Трясущимися руками она положила трубу на перила и рванула тесный кружевной ворот платья. Нитка жемчуга на ее шее лопнула, перламутровые горошины раскатились по плиткам террасы — и подобно им, мысли Беатрис утратили связность.

«Это не он! Это не может быть он!»

Ее сознание не желало вмещать в себя правду, не желало признавать в едва державшемся на воде галеоне с прорванными парусами, разбитым фальшбортом и жалким огрызком вместо бизань-мачты красавца «Санто-Доминго».

Беатрис снова взяла подзорную трубу. Сомнений у нее не осталось, это действительно был флагман адмирала де Эспиносы. Сердце глухо заныло.

«Спокойно. Спокойно! Кто сказал, что с ним случилась беда?! Надо взять себя в руки.
Надо подождать... Корабль уже входит в гавань».

Она спустилась во двор.

– Мама! – дочка, игравшая с Лусией, подбежала к Беатрис и ткнулась темнокудрой головкой в ее опущенную руку.

Молодая женщина рассеянно провела по мягким волосам Изабеллы. Лусия смотрела вопросительно и с беспокойством. Кажется, она задала вопрос, и Беатрис невпопад ответила:

– Да, Лусия.
– Донья Беатрис, на вас лица нет, что с вами? – повторила свой вопрос служанка.

– Со мной? Ничего... – Беатрис не сводила глаз с ворот.

– Мама? – девочка требовательно дернула ее за подол платья, и она присела рядом с Изабеллой, обнимая ее и шепча:

– Все хорошо, надо только подождать...

– Донья Беатрис?

– Лусия, возьми что-нибудь на кухне и уведи Изабеллу в сад, – Беатрис улыбнулась и поцеловала дочь в лоб: – Сердечко мое, иди с Лусией. Мама скоро придет.

– Пойдем, птичка, тебе же нравится смотреть на цветы, мы подождем там, когда мама придет за нами, – недоумевающая служанка не стала дальше расспрашивать Беатрис.

У малышки были веские причины не доверять матери, ведущей себя столь необычно, и она заупрямилась, однако Лусии удалось увести девочку, посулив ей сладости.

Беатрис расхаживала по двору, стиснув руки и не находя себе места от тревоги. Она приказала распахнуть ворота и уже собиралась послать кого-то из слуг в порт, когда послышалось бряцание железа и тяжелая поступь. Беатрис обернулась, и вскрик замер у нее на губах. В воротах появились солдаты с крытыми носилками в виде ложа, укрепленного на длинных шестах. За ними на черном ослике трусил сеньор Рамиро.
Время повернулось вспять, она очутилась в Ла Романе, а ее отец вновь принимал знатного сеньора, находящегося при смерти...

Солдаты осторожно опустили носилки. Не помня себя, Беатрис бросилась к ним и отдернула занавески. Она прижала руку к губам, увидев мужа, полулежащего на ложе и со всех сторон обложенного подушками. Плотная повязка, подобно корсету, стягивала его ребра, правая рука была взята в лубки, а пальцы безжизненно скрючены.

Дон Мигель повернул голову, и усталый взгляд его запавших глаз упал на молодую женщину.

– Здравствуй, Беатрис, – он криво улыбнулся белыми, подергивающимися губами, – я собираюсь опять доставить тебе массу хлопот.

Беатрис упала на колени возле носилок и коснулась губами уголка его рта.
– Ты жив... ты здесь, – прошептала она, не обращая внимания на глазеющих на них парней. – Все остальное неважно...


17. Отставка


Дон Мигель совсем не так хотел приветствовать жену. Но когда он увидел ее, бледную, с тревогой и ужасом взирающую на него, все заготовленные слова вылетели у него из головы и тогда он попытался пошутить — правда, шутка вышла довольно сомнительной.

...Его переносли в каюту и сняли искореженную кирасу. При виде распухшего, синюшно-багрового от кровоподтека правого плеча адмирала, Рамиро нахмурился и сжал губы. Де Эспиноса, наблюдавший за ним, прямо спросил врача, как тот находит его состояние, и получил такой же прямой ответ:

«Дело очень серьезно. Я опасаюсь, что кость плеча раздроблена», – Рамиро достаточно хорошо знал своего пациента, чтобы о чем-то умалчивать.

Де Эспиноса прикрыл глаза и кивнул, принимая вердикт врача, который был если не равносилен смертному приговору, то весьма близок к нему. В тот момент он запретил себе думать о Беатрис и будто набросил плотное покрывало на эту сторону своей жизни, потому что иначе его тоска стала бы слишком сильна.

Однако Рамиро не собирался так просто оставлять его в покое. Бормоча себе что-то под нос, он принялся тщательно ощупывать его плечо, и дон Мигель от дикой боли на несколько мгновений утратил способность воспринимать окружающее. Когда он очнулся, то Рамиро, просветлев лицом, сообщил ему, что все не так плохо. Он высказал предположение, что снабженная наплечниками кираса приняла на себя вес упавшей стеньги. Несмотря на то, что погнувшаяся сталь причинила сеньору адмиралу дополнительные страдания, доспех предохранил сустав от раздробления.

Дон Мигель усмехнулся одними губами: ему вновь повезло, хотя он считал, что уж на этот раз он точно не выкрутится. Правда, врач поспешил добавить, что плечевая кость сломана и его беспокоит, удастся ли восстановить подвижность руки и пальцев. Но де Эспиноса не хотел думать так далеко вперед: помимо плеча, его весьма донимала ключица, а трещины в ребрах превращали каждый вздох в пытку.

Измученный ни на миг не отпускавшей его болью, дон Мигель слушал скрип переборок своего галеона, тоже изнемогающего от ран, и как никогда был един с душой, жившей в «Санто-Доминго». Отец Амброзио не одобрил бы измышления своего духовного сына о наличии у корабля души, но адмирал верил в это столь же твердо, как в Святую Троицу.
Галеон глубоко зарывался носом в волны, матросы, сменяя друг друга, безостановочно работали на помпах. На второй день к вечеру на горизонте появились туманные очертания Эспаньолы, а ранним утром третьего дня марсовый закричал, что прямо по курсу у них Санто-Доминго.

За эти дни Рамиро пришел к окончательным выводам относительно здоровья адмирала де Эспиносы и заявил, что правой рукой тот владеть не сможет. Дон Мигель на самом деле очень плохо чувствовал пальцы, кроме того, ему еще не приходилось испытывать такой усталости и разбитости – все его старые раны, будто сговорившись, одновременно напомнили о себе, и его поневоле посещала мысль о собственной ущербности, добавляя терзания духа к телесным страданиям.

А еще де Эспиноса желал увидеть жену. То ощущение приветливо мерцающего в ночи огонька, которое пришло ему на ум еще в самом начале их знакомства, никуда не делось за прошедшие годы — наоборот, окрепло. И теперь, когда она обхватила его голову руками, и он чувствовал на своих губах соленую влагу ее слез, он готов был примирится с чем угодно – и со своим увечьем тоже.


@темы: Фанфики, Искупление

Комментарии
2016-03-18 в 17:51 

Fyozva
Творить = дышать ?
Nunziata,я сегодня с упоением читала ваш роман!Работу послала к черту!Какая работа может быть когда речь идёт об укрощении строптивого Мигеля!!!
Спасибо!!!
Скромно и терпеливо замерла в ожидании Продолженияяяяяя!

2016-03-18 в 17:58 

Nunziata
Fyozva, ой, большое спасибо))) еще одна часть осталась, я на днях ее доредактирую

2016-03-18 в 22:44 

Nunziata
Fyozva, уф, выложила)

     

Rafael Sabatini

главная